В саду гомонили птицы, жужжали пчелы. Раньше эти звуки радовали шаха, теперь только раздражали. Он отвернулся от окна, медленно подошел к трону, тяжело опустился, поерзал, устраиваясь поудобнее. Откинулся назад, прикрыл глаза. Что делать? Что же делать? Как заставить эти ничтожества беспрекословно подчиняться воле шаха? Пришло время смут и неповиновений. Только жестокость, только кровь может снова вернуть порядок.
Позолоченный посох с крупным жемчугом в рукояти ударил об пол. Гулким эхом прокатился звук по пустой комнате. Сразу же неслышно распахнулись двери, и в проеме замер главный визирь. Шах сделал знак рукой. Не разгибаясь, тот прошелестел халатом, приближаясь к владыке.
— Сколько скота прислали из Дуруна?
Визирь поднял на шаха заплывшие глаза, в которых прятались лесть и трусость:
— Десять тысяч, мой шах.
Взгляд у шаха стал еще пронзительнее. Он словно бы проникал сквозь череп и читал мысли. Визирю стало не по себе.
Шах молчал, не отводя от него взгляда. Наконец спросил негромко, но с угрозой:
— А где остальные двадцать тысяч?
Визирь знал, что прятать глаза нельзя. Но кто мог выдержать такой поединок?
— Неизвестно, мой шах.
Посох ударил в пол, возвещая о том, что повелитель гневается.
Визирь вскинул на него глаза, готовый умереть, если прикажут.
— Послать туда тысячу всадников! Огнем и мечом, только огнем и мечом мы будем карать непослушных!
У визиря отлегло от сердца. На этот раз гнев пал не на него.
— Сколько верблюдов с пшеницей пришло из Мерва?
— Триста, мой шах.
— Почему не тысяча, как мы повелевали?
— Прошлой весной в Мургабе не было воды.
И снова эхом прокатился по комнате стук посоха.
Визирь внутренне содрогнулся, запоздало поняв, что не следовало защищать и оправдывать мургабских туркмен.
Но шаху было не до него. Одна-единственная мысль владела им сейчас. Он уже видел, как пылают кибитки, как трещат, взметая к небу искры, высохшие на солнце строения. И он снова спросил с жутковатой дрожью в голосе:
— А сколько получено ковров?
Визирь не решился ответить сразу. Как вслух назвать ничтожную цифру?
Шах побагровел.
— Разве я не тебя спрашиваю?
— Всего… десять, — прошептал визирь, но слова его в тишине прозвучали как гром.
Шах вскочил, но не ударил, не пнул своего визиря. Он стремительно, так, что визирь ощутил на разгоряченном лице дуновение ветерка, прошел мимо и остановился у окна. Тень его, обрамленная затейливым рисунком оконной решетки, легла возле трона, и визирь с испугом смотрел на нее: даже тень шаха не должна лежать у ног подчиненных.
Успокоившись, повелитель вернулся на свое место.
— Что должны прислать из Машата?
— Баранов и шерсть, мой шах.
— Ну?
— Шерсть доставлена полностью, — обрадованно доложил визирь.
— Но ты сказал: и баранов…
Нет, не удалось умилостивить шаха.
— Передали, что решили подкормить ягнят, чтобы пригнать осенью жирными.
Кривая усмешка промелькнула на лице шаха.
— Они решили… Но почему решают они, а не мы? До осени еще далеко — сейчас только весна. Они решили… Позор! В государстве нет порядка! Но я им покажу!
Визирь снова переломился в поклоне, выражая свое полное согласие и повиновение.
— Какие вести из Атрека?
О аллах, когда кончится эта мука? Скорей бы покинуть это страшное помещение! Подвернись тогда кто-нибудь под руку визирю!..
— Мы ждем оттуда лошадей. — Голос шаха суров. — Много лошадей — это большое войско. А мы должны заботиться о мощи государства.
Считая, что сказал достаточно, шах выжидательно посмотрел на визиря. Он встретил восторженный взгляд и самодовольно подумал: "Наша мудрость безгранична — всего несколько слов, а с каким упоением восприняты они!"
Если бы он был чуть проницательнее, то заметил бы в глубине этих преданных глаз смятение.
— Мой повелитель, нужна ваша железная рука, чтобы заставить гокленов[23] подчиниться.
Шах вскинул брови.
— Что, и там тоже?
— Они ответили, что не дадут ни лошадей, ни ослов. — Визирь говорил быстро, стараясь пройти через самое тяжкое. — Они издевались над нашим векилем[24], обрезали ему усы и бороду, посадили задом наперед на старого, облезлого ишака и проводили смехом и непристойными криками.