Шея повелителя налилась кровью, вены вздулись, глаза стали страшными.
— Кто? Кто мутит их? Говори, или я…
Было самое время направить гнев шаха в сторону от собственной судьбы.
— Поэт Фраги[25], мой шах.
Шах был поражен.
— Как?! Поэты пошли против повелителей? Кто он такой, этот Фраги?
— Так называет себя Махтумкули, мой шах.
Вот оно что!.. Этот выкормыш старого моллы Давлет-мамеда[26] опять сеет смуту в народе. Паршивый писака возомнил себя умнее своего правителя.
— Настрочил что-нибудь новое?
Визирь потупил взгляд.
— Мой повелитель, язык не поворачивается передать вам его слова.
Снова злая усмешка исказила лицо шаха.
— Блеяние овцы не может принести нам вреда. Говори.
— Это скорее вой шакала, — подобострастно улыбнулся визирь.
— Все равно. Я готов слушать.
Визирь ударил в ладоши.
Сигнала ждали. Дверь распахнулась бесшумно, и вошел писарь. Его острая бороденка, казалось, готова была проткнуть бумагу, которую он внес.
Изобразив на лице гадливость, визирь принял бумагу, кивком головы отпустил писаря и, когда дверь закрылась за ним, сказал:
— Я не решаюсь омрачить ваш слух чтением этих презренных стихов.
Шах протянул руку:
— Хорошо, я сам.
Он читал долго. И не потому, что стихотворение было очень длинным, — остановив взгляд на строчках, шах думал.
Скомканный лист бумаги полетел на пол. Визирь не осмелился поднять.
Тишину прервал ставший вдруг спокойным голос шаха:
— Он пишет, что нашего престола не останется и в помине, что мы умрем, обуянные гордыней.
Шах посмотрел в окно. Стало слышно, как жужжат пчелы в саду.
— Что говорят про него?
Визирь понял, что требуется.
— Верные люди говорят, что Махтумкули призывает все туркменские племена объединиться.
Шах повернулся к нему:
— Против кого?
— После того, что произошло, это совершенно ясно, мой повелитель.
Шах согласно кивнул головой.
— Да, это опасный человек. Если двинуть туда наше войско…
— Туркмены могут взбунтоваться, — осторожно вставил визирь. — У них очень неспокойно. Вспыхнет война, и, если она затянется, государство окажется в тяжелом положении.
Шах знал, что это так, и промолчал.
— К тому же я получил донесение, что Махтумкули недавно переплыл на ту сторону Бахры-Хазара[27] и в Астрахани вел какие-то переговоры с русскими.
Шах подскочил к визирю и вцепился костлявыми пальцами в полы халата. Близко, очень близко увидел визирь бешеные, безжалостные глаза повелителя. И жутко стало ему.
Но пальцы разжались.
— Почему не доложил сразу?
— Только что стало известно, мой шах, — выдохнул визирь.
Кажется, и на этот раз пронесло.
— Что будем делать?
Ответ давно был готов у визиря:
— Надо захватить поэта.
И опять глаза повелителя впились в его лицо.
— Как это сделать?
Теперь все страхи остались позади. Визирь в меру распрямился и сказал почти уверенно:
— От хорошего охотника никакая добыча не уйдет. Мы пошлем к Махтумкули надежного человека, и он вручит ему приглашение. Приглашение к вам, мой повелитель. Вот такое.
Рука шаха жадно схватила листок. Витиеватые строчки извещали любимого поэта туркмен, что его величество шах ждет Махтумкули в своем дворце, ждет как дорогого гостя, и что, если поэт пожелает, он может навсегда остаться здесь, чтобы в спокойной обстановке, вдали от житейской суеты, слагать свои прекрасные стихи.
— Согласится? — сощурился шах.
Визирь осмелился снисходительно улыбнуться.
— Я недаром говорил об охотнике. Надо подобрать такого, который не упустит дичь.
— Кого предлагаешь?
Визирь помедлил, предвкушая впечатление, которое произведет.
— Шатырбека.
Шах откинулся на спинку трона и тихо засмеялся.
Было еще темно, когда северо-западные ворота столицы неслышно приоткрылись и выпустили шестнадцать всадников. Ночь поглотила их.
Шатырбеку не впервые было пускаться в рискованное путешествие. Его видели в Дамаске и Хиве, на перевалах Гиндукуша и на караванных тропах Деште-Кевира. Он говорил на многих языках и выдавал себя то за перса, то за туркмена, то за узбека или араба. Никто не знал, чем он занимается, на какие средства живет. А деньги у него водились. Исчезнув на несколько месяцев, а то и на год, Шатыр-бек вдруг вновь появлялся на шумном столичном базаре, и тогда любители погулять на чужой счет твердо знали: начинается веселая жизнь. Денег Шатырбек не жалел и ночи напролет проводил в душных мейханах[28], щедро угощая случайных знакомых и вдвое переплачивая за вино и кебаб, если они приходились по вкусу.