И что особенно было дорого Клычли в Махтумкули — это то, что, став известным поэтом, он остался простым человеком, не забросил свое ремесло, доставшееся ему в наследство от деда и прадеда. В искусных руках Махтумкули бесформенный металл превращался в дорогое украшение, и многие девушки Атрека носили на своей груди гуляка[37], сделанные в кузнице поэта. Но не было среди них той, кого Махтумкули мог бы назвать своей невестой. По крайней мере, так думал старый поэт. Но на этот раз он ошибся. Умея читать мысли и чувства чужих людей, молла Давлетмамед не разгадал сердечную тайну сына.
И когда случайно попалось в руки стихотворение сына, раскрывшее наконец ему глаза, Давлетмамед глубоко вздохнул: "Неужели я так постарел, что не смог раньше понять душу сына?"
Он сидел в кибитке Махтумкули один, и листок, исписанный размашистой вязью, дрожал в его руке.
— "Нежная Менгли", — прошептал старик и покачал головой. — Так вот, значит, кто завладел твоим сердцем, сынок…
Он знал. Менгли с самого детства. Девочка росла смышленой, трудолюбивой. Она делала любую работу, которая только была ей по силам: чесала шерсть, пряла пряжу, а к десяти годам научилась ткать ковры.
И в мектебе[38] она поражала Давлетмамеда своими способностями.
— Тебе надо было родиться мальчиком, — ласково говорил ей молла, — и тогда ты стала бы таким же знаменитым ученым, как Ибн-Сина. Я даже не успеваю задавать тебе уроков.
Менгли краснела и смущенно опускала глаза. Конечно, она очень бы хотела учиться в медресе, но ведь она девочка и ее удел не наука, а дом, хозяйство. Так заведено.
И все же в мектебе она училась очень старательно, прочитала не только молитвенник, по много других книг, в их числе стихотворные сборники.
Как-то Давлетмамед услышал ляле[39] и сказал Махтумкули:
— Послушай, это что-то новое. Клянусь, я никогда не слышал этих слов. Не знаешь, кто сочинил их?
Махтумкули пожал плечами: откуда ему знать! Он прислушался и узнал голос Менгли. Песня действительно была хороша — в ней звучали и нежность, и тоска по любимому, и желание заглянуть в свой завтрашний день. А у него непонятно отчего тревожно сжалось сердце.
А молла Давлетмамед подумал тогда: а не сама ли Менгли сочинила это ляле?..
— "Нежная Менгли", — повторил старик и осторожно по-дожил листок на место. — Ну что ж, это совсем не плохо… совсем не плохо…
Он не стал откладывать разговора с Махтумкули.
— Ты ничего не скрываешь от меня, сынок? — спросил он, заглядывая сыну в глаза.
Махтумкули понял и вспыхнул. Затрепетали его густые ресницы. Он опустил голову и сказал, стараясь быть спокойным:
Просто я считал, что еще не пришло время, отец, И потом…
Давлетмамед ждал, и Махтумкули вынужден был докончить фразу:
— Мне кажется, что о любви можно говорить только стихами. Я написал их. Сейчас принесу.
Отец обнял его, привлек к себе, чувствуя, как сильны его плечи и руки, и радуясь за сына.
— Не надо, сынок, в другой раз, скажи только: это Менгли?
— Да, — прошептал Махтумкули.
Менгли… Сначала она была босоногой девчонкой с тонкими косичками, и он не обращал на нее никакого внимания, не выделял из десятка других соседских детей. Но несколько лет назад, когда он с другом Човдуром приехал на каникулы из Хивы, их пригласил в гости брат Менгли Бекмурад. Увидев ее, Махтумкули удивленно воскликнул:
— Посмотрите, что делает время! Менгли расцвела, пока мы изучали науки, превратилась в настоящую невесту. — Увидев в ее руке книгу, спросил насмешливо: — Ты что, еще ходишь в мектеб?
Менгли не стеснялась Махтумкули и Човдура, потому что они были друзьями и ровесниками ее брата, и ответила, может быть, более дерзко, чем следовало:
— Мужчины считают, что только им подвластны науки. И, наверное, поэтому пишут вот такие книги, которые не хочется читать.
Махтумкули удивленно и, пожалуй, впервые внимательно посмотрел на нее. Ого, Менгли и впрямь стала взрослой!
Он взял книгу, полистал ее. Спросил:
— Чем же не понравилась?
И потому, что вопрос был задан серьезно и Махтумкули смотрел на нее как-то по-особому, Менгли на секунду смутилась.
— Я и сама не знаю, — сказала она, опустив взгляд, и Махтумкули показалось, что солнце зашло за тучу.
"У нее прекрасные, как весеннее небо, глаза, — подумал он. — В них можно смотреть бесконечно".
— Вот видишь, — вмешался в разговор Бекмурад, — выходит, ты не права. Мужчина сумел бы объяснить, почему это нравится, а это — нет.
Слова брата словно подстегнули ее. Снова стала она прежней Менгли.