Пробыв у поэта два дня, на рассвете третьего Хайдар собрался в путь. Кемине проводил его.
Вечером того же дня пришел Оразмухаммед и сообщил, что караван отправляется. За чаем Кемине держал семейный совет. Сыновья, хорошо знавшие характер отца, не говорили ему "поезжай" или "не поезжай". Они почтительно сказали: "Тебе видней, отец, что делать. Не нам учить тебя". Но Курбанбагт-эдже, с тех пор как услышала разговор про поездку мужа, потеряла покой. Она не могла ни есть, ни пить. Думала только о том, как отговорить Кемине от опасного путешествия. Она надеялась на поддержку сыновей и рассердилась.
— Это почему вы не можете дать совет? — набросилась на них Курбанбагт-эдже, всхлипывая. — У вас уже борода растет. Стыдитесь!.. Ваш отец стар и слаб, а дорога дальняя. Вас должно беспокоить здоровье отца…
— Ты, мать, не сердись. Хоть дорога и дальняя, зато знакомая, — попробовал Кемине успокоить жену.
Но Курбанбагт-эдже не унималась. Ее резкий голос перешел в крик:
— В доме нет ни щепки для очага! И еда кончается! Что мы будем делать, когда ты уедешь?
— Если оттого, что я буду сидеть дома, у тебя в кибитке появится целый вьюк зерна или у твоей двери караван сбросит вязанку саксаула, то я останусь. Но в Серахской степи чего-чего, а уж чингиля и колючки сколько угодно. И слава богу, никто не запрещает их собирать. Пусть сыновья займутся этим. Или пусть наймутся в поденщики и зарабатывают деньги хотя бы для того, чтобы прокормиться. Подумай только, что ты говоришь. Другие живут не лучше, надо быть терпеливой.
— Я и так терплю, отец! — голос Курбанбагт-эдже сник и зазвучал хрипло. — Ты не можешь меня упрекнуть.
И Курбанбагт-эдже начала вспоминать прошлое:
— Еще когда я была девушкой, совсем не думала о богатстве. Ты это сам знаешь! И в молодости я тебя никогда не удерживала. Ведь ты побывал везде, где хотел, — в Хиве, в Бухаре и Ахале. Повидал и Афганистан, и Иран. Много ночей просидела я не смыкая, глаз, глядя на дорогу. Но сейчас, — сказала она твердо, — лучше прекрати разговор о Хиве. Прошли те времена, когда ты мог скитаться по свету. В твои годы пора уже создать свой диван[62].
Упреки жены были для поэта привычными, но последняя фраза его удивила. Он спросил:
— Что ты будешь делать с диваном, мать?
— Не притворяйся, отец, будто не понимаешь, о чем я говорю, — недовольно ответила Курбанбагт-эдже. — Все, что ты создал за свою жизнь, ты разбросал среди людей, как жареную кукурузу. Собери все стихи и объедини их. Пусть и о тебе останется память!
Поэт ласково возразил горячим словам жены:
— Эх, мать, мать! Собрать диван — дело нетрудное. Но только нужно ли это? И так много книг, которые никто не читает. Они лежат, покрываясь пылью…
Ответ не удовлетворил Курбанбагт-эдже. Задумчиво посмотрев на мужа, она тихо спросила:
— Ты боишься, что и твою книгу постигнет та же участь?
— Я не могу сейчас говорить об этом. Я знаю только одно: простые люди безграмотны. А я творю для народа. И если народ полюбит мои стихи, он соберет их в своей памяти, а если не полюбит, то делай хоть тысячу сборников, от них не будет ни на грош пользы. Ты еще не умрешь, а о тебе уже забудут.
На глазах Курбанбагт-эдже показались слезы.
— Чем тебе что-нибудь втолковать, легче десять раз в Хиву сходить пешком, — сказала она, вытирая глаза вылинявшим платком. — Поступай как знаешь. Хочешь — уезжай, хочешь — оставайся, дело твое.
Считая, что уговорил жену, поэт удовлетворенно улыбнулся.
— Я привезу тебе из Хивы шелковый халат.
— Вах! Если я в молодости не носила шелковых халатов, то зачем они мне теперь! — вспылила она снова. — Мне достаточно и того, чтобы ты сам вернулся живым и здоровым. — Но, взглянув на ласковую улыбку мужа, спросила, хоть и сдавшись окончательно, по все еще сердитым голосом: — Что ты собираешься взять с собой в дорогу? Скажи сейчас, чтобы потом не было суеты.
Глядя, как хлопочет Курбанбагт-эдже, можно было подумать, что она снаряжает в путь ханского сына, хотя собрать скудный скарб Кемине было делом одной минуты.
Когда послышался звон караванного колокольчика, поэт быстро сунул в хурджун чайник, пиалу, хлеб и соль. Туда же он положил миску, кремень, чай и немного муки. Завязав хурджун, Кемине надел старый халат, обвязав его новым шерстяным платком, сунул за пояс небольшой нож с белой рукояткой, сделанный по заказу марыйским мастером еще в годы его юности, набросил на плечи потрепанную шубу, не раз путешествовавшую с ним из Серахса в Хиву и знакомую всем туркменам.