Яздурды-пальван не договорил, слова застряли у него в горле, в покрасневших старческих глазах блеснули слезы. Печаль одинокого старика до глубины души огорчила поэта.
Они замолчали. Заунывно позванивал караванный колокольчик. Кемине думал о чем-то, рассеянно глядя на изрешеченный молью тельпек ехавшего рядом с ним Яздурды-пальвана. Возможно, он думал так: "Когда же наконец мой родной народ сбросит со своих плеч непомерную тяжесть нужды?" И может быть, надеялся найти в книгах Нурмета ответ на этот мучивший его вопрос. Ведь недаром же отправился он в такой нелегкий путь.
Очнувшись от глубокой задумчивости, Кемине сказал:
— Яздурды-пальван! Нет пользы от того, что ты так терзаешься. Утешься, подними выше голову!
Но голос Яздурды-пальвана звучал по-прежнему печально.
— Как мне не горевать? — ответил он. — Доведись пережить такое собаке, и та ослепла бы от слез. Чем я провинился перед богом, что он наслал на меня такие страдания? Ты говоришь — держи голову выше. А я уже стар и слаб. У меня ломит ноги и такая боль в пояснице, что не знаю, куда деваться, темнеет в глазах. Вот я и плачу.
Кемине возразил:
— Плачем горю не поможешь. Разве оно у тебя одного? И моя судьба сложилась не лучше твоей. Если от рыданий может быть польза, тогда давай плакать вместе.
— Я и сам знаю, что от плача нет толку, — ответил Яздурды-пальван, успокаиваясь. — Просто я слишком долго носил в себе свои страдания. Поделился ими с тобой, пожаловался — и будто легче стало на душе.
— Вот и хорошо! — сказал Кемине и, взглянув в сторону юношей, спросил: — А они откуда?
— Вот тот, смуглый, красивый и высокий, из нашего Серахса. Его зовут Гельды.
— Гельды? Я его не знаю.
— Если самого не знаешь, то должен знать его отца. Помнишь пастуха Артыка, погибшего в стычке с людьми хана Аббаса?
— Вспомнил… Вижу его как сейчас!
— Верно. Гельды точная его копия и по внешности, и по характеру. Разве только немного молчаливее.
— А тот, второй, желтолицый, откуда?
— Из Векиля. Он тоже хороший юноша. Только очень несчастный.
— Он, наверное, болен? У него нездоровый цвет лица.
— Ай, и не спрашивай, очень больной.
— Если он из Векиля, то, наверное, знает Моллапепеса[63]?
— Это поэт, о котором недавно начал говорить народ? — спросил Яздурды-пальван и окликнул желтолицего юношу: — Овез, подъезжай к нам!
Овез приблизился, думая, что ему хотят дать какое-то поручение. Хотел спросить какое, но не смог — закашлялся. Лицо его стало похожим на серый камень. Яздурды поддержал юношу. Прошло несколько минут, прежде чем Овез смог заговорить.
— Проклятая астма свалит меня, — сказал он, вытирая ладонью рот. — Один мясник в Хиве советовал мне курить терьяк. Но ведь для этого нужны деньги.
При слове "терьяк" в глазах у Кемине сверкнуло возмущение.
— Мясник тебя обманул! Только невежды могут давать такие советы. Если будешь курить терьяк, только растравишь болезнь. Лучше ешь больше, одевайся потеплее да не спи под дождем и на снегу.
Овез благодарно кивнул.
— Ты из самого Векиля? — спросил Кемине.
— Нет, из аула Непесов.
— Это каких? Непесов-маслобоев?
Овез с гордостью возразил:
— Нет, я из аула Молланепесов. Теперь уже не встретишь человека на всем Мургабе, который не знал бы Молланепеса. Я говорю о поэте Молланепесе, который соперничает с прославленным по всей туркменской земле поэтом Кемине.
Шахир улыбнулся. А Яздурды-пальван, словно забыв все свои горести, лукаво подмигнул Овезу:
— А ты не знаком с Кемине-шахиром?
— Я только знаю его имя и люблю его стихи.
— Так что ты мне дашь, если я познакомлю тебя с Кемине? Халат подаришь?
— Если пообещаю, то обману. На халат у меня денег не хватит, — признался Овез. — Но я до самой Хивы буду вместо тебя по ночам стеречь караван.
— Согласен и на это! — смеясь ответил Яздурды-пальван, похлопав Овеза по плечу. — Только два условия не подходят: во-первых, с твоим здоровьем ты не сможешь работать за меня по ночам, во-вторых, Кемине-шахир ненавидит взяточников… Не правда ли, поэт?
63
Молланепес — классик туркменской поэзии (1810–1862), автор известного дестана "Зохре и Тахир".