Все молчали.
Эсен-мурт в угрожающей позе земзема[66] ринулся на юношу:
— Никто не собирается бросать его посреди дороги. А если будешь болтать языком, получишь пинка, как в прошлый раз!
Не испугавшись угроз Эсен-мурта, юноша с достоинством ответил:
— Прошло то время, когда мы сносили твои пинки, Мурт! А языком зря болтаешь ты сам. Так знай: если сделаешь хоть шаг отсюда без поэта, берегись! Не успеешь выйти из аула, как упадешь с распоротым брюхом.
Никогда в жизни не приходилось еще Эсен-мурту выслушивать подобные дерзости. Он даже изменился в лице и снова схватился за пистолет. Но юноша не дрогнул. И не успел Эсен-мурт выхватить из-за пояса оружие, как полетел на землю, сбитый сильным ударом. Он быстро вскочил и направил на юношу второй пистолет. Но момент был уже упущен: четверо, рослых парней встали стеной перед Эсен-муртом. Один из них взмахнул длинным ножом и крикнул:
— Эсен-мурт, берегись!..
Как бы ни храбрился, ни угрожал Эсен-мурт, положение его было трудным. Надеясь, что слуги придут ему на помощь, он взглянул на Яздурды-пальвана. Но тот притворился, что не замечает его молчаливого приказа, и отвернулся, подумав: "Черт с тобой". Будто разгадав мысли Яздурды-аги, Овез сделал то же самое. Только Гельды повел себя иначе. Вообще был он какой-то странный и непонятный юноша. Сердился он редко. Но уж если впадал в гнев, его трудно было успокоить. И сердился он как-то по-особенному. Обычно люди кричат, ругаются. А этот молчал и только хмурился. Но тут Гельды вышел из себя, он так оскорбился за караван-баши, что начал грозно наступать на обидчиков, обрушился на них, как горный поток.
— Эй, хватит вам! Не смейте безобразничать! — кричал он в исступлении.
Один из юношей насмешливо посоветовал ему:
— Скажи это лучше своему хозяину!
— Нет, я вам говорю! — не унимался Гельды.
Тогда другой парень запальчиво крикнул:
— Таких, как ты, называют продажной собакой!
— Что?! Заткнись!
Гельды схватился за нож. Но тут раздался хриплый, властный голос старого Яздурды:
— Гельды, брось! Остановись, сынок, — сказал он уже мягче, схватив юношу за руку.
Гельды, распаленный гневом, не хотел слушать старика, а тот его терпеливо уговаривал:
— Люди пришли послушать поэта, а ты им мешаешь, лезешь в драку. Не будь глупцом. Когда человек что-нибудь делает, он прежде должен подумать. Разве можно заступаться за такого негодяя, как Эсен-мурт, и поднимать нож на честных людей? Стыдись, сынок!
Посрамленный Эсен-мурт ушел. Люди успокоились и снова расселись по местам. Каррынияз-ага попросил поэта:
— Продолжай, уважаемый гость!
И Кемине снова начал читать.
На чистом осеннем небе появилась желтая луна. И она тоже словно заслушалась стихами о бедняках и продажных судьях, обманывающих бедняков… Потом Кемине начал рассказывать, как создаются стихи, и предложил:
— Я сочинил небольшое стихотворение, когда соревновался с Шебенде и Талиби[67], хотите его послушать?
Со всех сторон раздалось:
— Мы тебя слушаем! Читай!
И на прощание поэт прочел стих "Твой локон" о красоте и скромности туркменских девушек, а дутар переводил его слова на язык музыки.
Луна уже ушла на покой, удовлетворенная, когда караван отправился в путь. Каррынияз-ага далеко проводил поэта. Расставаясь с ним, он сказал:
— На обратном пути остановишься у меня, иначе я обижусь!..
…Верблюды пересекали высокие барханы, шагая по древнему караванному пути. Эсен-мурт нервничал и злился. Придираясь к пустякам, он ругал слуг, а Кемине старался не замечать.
Шахира это ничуть не трогало. Не обращая внимания на караван-баши, он ехал рядом с Яздурды-агой.
Долгий путь утомил поэта, и старого Яздурды, и больного Овеза, только Гельды не чувствовал усталости. Яздурды дремал. Овеза тоже клонило в сон, но жестокий кашель не позволял юноше забыться. При каждом приступе он судорожно цеплялся за седло, чтобы не упасть. Кемине с тревогой думал: "Когда дойдем до колодца, хорошо бы отдохнуть, а так едва ли дотянет он до Хивы…"
Караван подошел к трем низким кибиткам, черневшим среди песков. Возле них работали люди. Пастухи и подпаски, засучив рукава халатов, стригли овец. Никто не сидел без дела: один держал барана, другой связывал ему ноги, третий стриг, четвертый укладывал в мешок шерсть.
Вдруг из одной кибитки раздался душераздирающий крик. Пастухи приостановили работу и бросились туда. Они знали, что в кибитке умирает человек, и этот предсмертный вопль извещал их, что наступает конец его страданиям.