— Где мы находимся? — прервал сладкие мечты Яздурды-пальвана сонный голос Эсен-мурта.
— Выходим из низины Оджарлы[69].
— Когда будем в Яндаклы[70], разбуди меня. — И караван-баши снова положил голову на мягкий вьюк.
Караван пришел в Яндаклы перед заходом солнца. Это место действительно было сплошь покрыто верблюжьей колючкой. Лучи солнца, убегая за дальние холмы, то пронизывали густые облака, то попадали на чистые участки неба, и от этого поле верблюжьей колючки становилось то темнокрасным, то светло-зеленым.
Тут тоже был колодец. И хотя вокруг него вдоволь росло корма для верблюдов и овец, поблизости не было ни души. Колодец был накрыт саксаулом, а поверх него наброшена старая кошма.
Яздурды-пальван и Гельды освободили колодец. Пока они ставили корыта, солнце уже почти зашло, небо на западе позолотилось.
Верблюды и ослы, напившись, с удовольствием жевали колючку. Яздурды разжег костер, наполнил чайники водой, поставил на огонь казан, собираясь варить маш.
Ужин готовили молча, без обычных разговоров. И за чаем никто не сказал ни слова. Кемине, любившему шутку и веселье, такое долгое молчание было не по душе. Когда перед ним поставили большую миску с машевой кашей, подернутой пенкой, на лице поэта появилась улыбка. Яздурды пододвинул к нему единственную ложку и спросил:
— Почему ты улыбаешься, а не ешь?
Кемине отведал не торопясь каши и снова улыбнулся:
— Спрашивая, ты хочешь напомнить мне о моем больном друге?
Яздурды понял, на что намекает поэт, но Овез удивленно взглянул на Кемине:
— О чем вы говорите, шахир-ага?
— Я могу рассказать тебе эту притчу, если ты ее не знаешь, — И, ожидая, пока остынет каша, поэт начал: — Как-то много лет назад трос серахсцев приехали в Хиву к одному человеку. Хозяин, вот так же, как сейчас, принес большую миску маша и поставил перед гостями. Они очень проголодались. Один из гостей поднес ложку ко рту и обжегся горячей кашей, да так, что у него на глазах выступили слезы. Другой, увидев товарища плачущим, спросил: "Что случилось?" Тот, стыдясь признаться, ответил: "Есть у меня больной друг, я сейчас о нем вспомнил". Второй гость тоже обжегся и тоже прослезился. "Что с тобой?" — спросил его первый. И этот человек постеснялся сказать правду: "Ах, наверное, твой больной друг очень плохо себя чувствует!" Я забыл сказать, что у них, так же, как и у нас, была на всех одна ложка. Подошла очередь третьего. И его горло обожгла машевая каша, и у него на глазах появились бусинки слез. И когда его спросили: "Ну а с тобой что случилось?" — он тоже решил, как первые двое, не признаваться. "Ваш друг, наверное, уже умер", — сказал он, расплакавшись. Когда серахсцы возвращались домой, в пустыне им встретился человек, который спросил: "Люди, что интересного вы видели в Хиве?" Тогда один из троих рассказал ему: "В Хиве угощают такой машевой кашей, что мы опозорились, пообжигав свои рты. С виду она кажется остывшей, а на самом деле горяча как огонь". Когда этот человек приехал в Хиву, его тоже угостили машевой кашей. Но он, глядя на нее с опаской, подумал: "Я узнал о тебе еще в пустыне. Хотя ты и кажешься остывшей и прикрываешься пенкой, по, наверное, тоже горяча как огонь. Нет, меня ты не проведешь!" И говорят, что даже тогда, когда каша стала холодной как лед, он не решился притронуться к ней, боясь обжечься… Вот и эта каша, хоть она и вкусная, а я боюсь вспомнить о своем больном друге. Поэтому, Яздурды-пальван, ты меня не торопи. Я тоже бывал в Хиве и знаю горячий характер этой каши.
— Верно, шахир-ага! — сказал Овез, без аппетита жуя кусок лепешки. — Я тоже, когда впервые ел машевую кашу, здорово обжегся, хотя, правда, не до слез.
— Вас она кусала, а меня не посмеет. Ну-ка, дайте мне ложку! — Эсен-мурт впервые заговорил после долгого молчания. Он взял ложку, которая уже много лет скребла миску, и потому края ее сточились, намазал кашу на кусок толстой лепешки и, раскрыв рот величиной с хатап[71], откусил здоровенный кусок…
Наевшись, Овез поблагодарил аллаха за пищу и пошел вздремнуть. Яздурды-пальван, собирая посуду и складывая ее в мешок, сказал:
— Овез-хан, не спи! Отдыхать будешь, когда приедем в Гызганлы. Не зря говорят: "Пастуху гулянки запрещены". Иди и собирай верблюдов. Вот и луна взошла. Пора трогаться.