На следующий день Семен Устинович до полудня пробыл в медпункте, а после обеда тронулся в путь. Было знойно, и он не торопил коня, предоставив ему возможность идти, как тот хочет. Перед заходом солнца врач миновал знакомые барханы и оказался в низине. Но там не осталось и признаков жилья: ни кибиток, ни животных.
Семен Устинович придержал коня. "Что это значит? Может быть, Бапбы умер, а бай, закопав его труп в песок, откочевал куда-нибудь в глубь Каракумов? Нет, этого не может быть. Какой бы тяжелой ни была рана, сердце у парня очень крепкое. Такое сердце сразу не сдастся. Здесь причина другая…"
Врач стоял, размышляя, искать ли ему новую стоянку бая или возвращаться назад. Внезапно из-за соседнего бархана, отряхивая с халата песок, поднялся Веллек и его товарищи. В руках парней были одиннадцатизарядные[79] винтовки, за поясами — наганы.
Веллек подошел к Терехову и, словно уличенный в воровстве, потупившись пробормотал:
— Приехали, дохтор?
— Приехать-то приехал, только зачем — не знаю. Что это ваших кибиток не видно? — Семен Устинович притворился непонимающим.
— Кибитки… — Веллек почесал затылок. — Вода в нашем колодце стала горькой, пришлось перебираться на новое место.
— Вот оно что… А как Бапбы?
— Слава богу, лучше вроде немного стало, — неуверенно ответил Веллек.
— Он что-нибудь ел?
С утра попросил чаю. В пиалу мы бросили кусок сала и дали ему выпить.
— Правильно сделали. Это хороший признак, когда больной просит есть.
— Дай бог!..
Следуя за парнями, Семен Устинович подошел к новому стойбищу. Бай держал под уздцы уже оседланного коня. Он словно ждал сигнала, чтобы схватиться за оружие.
— С новосельем, бай! — иронически улыбнулся Семен Устинович и слез со своего коня. — Хороша ли вода в новом колодце?
Не отвечая, бай пригласил его жестом руки в кибитку и крикнул:
— Веллек! Принеси чай и чуреки!
Сменив повязку на ране Бапбы, Семен Устинович дал ему лекарство, измерил температуру. Пробыл он возле больного до глубокой ночи.
Бапбы лежал с открытыми глазами, не проронив ни слова. Врач тоже сидел молча. Наконец он собрался домой.
— Ну, Бапбы, я ухожу. Теперь тебе легче. Скоро ты станешь на ноги.
Больной взглядом обвел кибитку и пошевелил губами.
— Ты хочешь мне что-то сказать?
Бапбы прошептал невнятное.
— Не таись, выкладывай, что у тебя на сердце. В кибитке, кроме нас двоих, никого нет.
Парень с трудом заговорил:
— А как твоя… рана?
— А-а, ты вот о чем? О моей ране не беспокойся. Считай, что произошла ошибка. Рана у меня уже зажила! — Семен Устинович улыбнулся, пожал руку Бапбы и поднялся.
В дверях появился бай:
— Собираешься уезжать, дохтор?
— Да, жара спала, и конь отдохнул. Думаю двинуться.
— Зачем тебе трястись в темноте, переночуй здесь, а утром уедешь.
— Нет, с утра меня будут ждать больные. Нужно торопиться. Спасибо за приглашение!
Бай поинтересовался:
— Навестишь еще Бапбы или рана его заживет сама?
— Что за вопрос! Есть же пословица: "Когда режешь корову и дойдешь до хвоста, нельзя ломать нож". Буду ездить до тех пор, пока он не сможет сесть на коня. Теперь я дорогу к вам знаю. — Семен Устинович сел в седло и обернулся к баю: — Только у меня есть к тебе просьба: не переезжай на другое место. Древние туркмены говорили: "Два переезда — одно разорение…"
Сделав кислое лицо, бай скрылся в кибитке.
Шли дни. С помощью забот и лекарств Семена Устиновича Бапбы поправлялся. А когда спала летняя жара и наступили прохладные осенние вечера, он совсем выздоровел.
По мнению бая, Бапбы теперь не нуждался в помощи врача. Но Семен Устинович продолжал часто навещать его. Они о чем-то подолгу говорили.
"Надо поблагодарить Семь с полтиной и сказать, чтобы больше не приезжал…" — решил бай.
Об этом он сказал зятю.
Бапбы прежде жил только чужим умом, но с тех пор, как слег, стал больше размышлять.
На этот раз он возразил баю:
— Приказать ты ему не можешь, он ведь не нанимался к тебе.
Бай хоть и начал замечать, что с появлением русского врача Бапбы переменился, но такого ответа не ожидал. Услышав эти дерзкие слова, он вскочил как ужаленный. В голосе его прозвучала угроза:
— Это что за выдумки?
— А ты разве не слышал, что я сказал?
Бай выпучил глаза и встопорщил усы.
— С каких это пор ты стал так со мной разговаривать? Может, кто-то тебя научил?
Бапбы промолчал. А бай с пеной у рта продолжал:
— Или ты винишь меня в том, что был ранен? Я-то думал, что ты мужественный парень, а ты оказался трусливым предателем!