— И правильно. Не нужно показывать! Поправится — тогда решим.
— Я тоже так думаю. — Боссан встала, сняла со спинки стула платок. — Я пойду, Ягды. Повидала тебя — легче на сердце стало.
— А куда ты спешишь? — спросил он, тоже поднимаясь со стула.
— Сначала в больницу. Потом…
— Подожди! Может, вместе сходим?
— Вместе?
— Ну да! Посижу со стариком, расспрошу о здоровье. Он мне, наверное, обрадуется. А радость — лучшее лекарство!
Боссан послушно положила платок, села на прежнее место и, опустив голову, глубоко задумалась.
О чем она думала? В который раз перебирала в памяти все, что пришлось пережить за последних полтора года…
Ягды вдруг улыбнулся, наклонился к ней, опершись руками о стол, и спросил:
— Боссан! Ты помнишь тот фильм с Габеном?
— Тот, который ты не смотрел? — Она усмехнулась.
— Вот именно! — Ягды засмеялся и, сев напротив Боссан, заглянул ей прямо в глаза. — Боссан! Давай будем считать, что его мы видели сегодня. Вот только пришли из кино…
— Что? Как это?
Чуть приоткрыв неяркие, нежные губы, Боссан улыбнулась, словно после изнуряющей жары ее вдруг обдало ароматным весенним ветерком. Эта нерешительная, легкая улыбка долго не сходила с ее лица.
— Давай сделаем так, Боссан. — Ягды подвинулся ближе. — Мы с тобой только что пришли из кино. Этих полутора лет не было, ничего не было — ни хорошего, ни плохого!
Не зная, что сказать, Боссан молча смотрела на него, у нее слегка кружилась голова.
— Ну, молчание — знак согласия! Значит, решено, так и сделаем! — Ягды положил руку на руку Боссан.
Она опустила голову, снова подняла, в глазах у нее стояли слезы.
— Разве это возможно, Ягды?
— Возможно! Еще как возможно! — уверенно воскликнул он. И добавил негромко: — Если любишь…
1967
На отгоне
Повесть
Главный стан пастухов колхоза "Коммунист" приютился в Ортачоль[81], среди цепи песчаных холмов в пологой впадине. Во время дождей и таянья снегов сюда со всех сторон сбегают мутные потоки и сливаются в небольшое озерцо. Потому это место и облюбовали пастухи.
Издали, среди необозримой пустыни, постройки стана — жилой дом, навес для ягнят, склад и квадратный загон для овец, огражденный высокими валами сена, — казались не больше спичечных коробок. Но по мере того, как вы подходили или подъезжали к этому месту, постройки вырастали у вас на глазах и пастушеский стан превращался в небольшой поселок, где шла своя жизнь.
Мотор с однообразным звуком "пыт-пят" качал воду из колодца глубиною в сто с лишним метров. Вода журчащим потоком бежала в длинные колоды, из которых пили овцы. Возле дома, почти у самых дверей, стоял старенький "газик", накрытый брезентом, а за углом в тени дремала серая верблюдица и жевала жвачку. Неподалеку поблескивал сцементированный ховуз[82], окруженный карагачами с пышными кронами — единственное украшение этой голой пустыни. Над карагачами сияло солнце и синело бескрайнее чистое небо.
Обычно в поселке царила глубокая тишина. И только когда пригоняли отары на водопой, он наполнялся, оживал. Овцы, нетерпеливо тряся курдюками, рвались к колодам, бестолково напирали, теснили друг друга, блеяли. Подпаски с криком метались из стороны в сторону, размахивая кривыми палками. Помогая им, с лаем носились грудастые огромные овчарки.
Но вот овцы напивались, и пастухи с подпасками опять угоняли их в степь на пастбище. Мотор прекращал свое "пыт-пят", журчание воды замирало, и стан снова погружался в тишину.
Однажды, в конце января, когда чабаны напоили овец и погнали их в степь, старший пастух Ораз Гельдыев, широкоплечий рослый человек лет сорока, с бронзовым от солнца и ветра лицом, проводил их внимательным взглядом и долго смотрел на небо. Оно заволакивалось тяжелыми сизыми тучами. Ораз вошел в дом.
На кухне худощавый парень-подпасок в ватной телогрейке и каракулевой ушанке готовил обед. Он усердно раздувал огонь в плите. Большой медный котел клокотал, распространяя запах баранины, лука и риса.
— Лучше топи, Меред! Должно быть, снег пойдет, — хмуро сказал ему Ораз и прошел во вторую комнату.
Здесь пастухи и подпаски обычно обедали и отдыхали: читали газеты, журналы, играли в шахматы и слушали радио. Ораз остановился на минуту, озабоченно глянул в окно вслед овечьей отаре, уходившей в степь черной полоской, и прошел в третью комнату, где стояли кровати.
Ораз сбросил рыжую шубу и хотел было прилечь, но передумал, вернулся в столовую, включил радиоприемник, стоявший в углу. Его интересовала сводка погоды.