Снова двинулись в путь. К ночи мороз крепче сковал снежный пласт. Ехать стало легче, и только во впадинах, занесенных рыхлым снегом, машины пробивались с большим трудом. Две уже старые, потрепанные машины Сары и Мергена дважды увязали в снегу, и дважды пришлось их разгружать и нагружать.
Бедняга Сары так измучился, что, когда последний раз перегружали его машину, он в изнеможении упал на снег и закрыл глаза.
Ораз подбежал к Сары.
— Иди ты лучше в кабину… Полежи, отдохни. Мы и без тебя управимся. Теперь уж недалеко до стана… Нам тяжело, а овцам-то, мой ини[87], еще тяжелее. Они уж на ногах, еле держатся и ждут нас, как голодные дети свою мать. Ведь скот-то наш, колхозный. Четырнадцать отар, и в каждой по тысяче голов.
Ораз метнулся к машине Сары. Сары встал, вытер рукавом пот со лба и тоже стал грузить.
На рассвете, когда солнце мутно забагровело в снежной дымке, все семь машин подъезжали к главному стану. Навстречу им с радостным криком выбежали подпаски. Огромные овчарки с лаем заметались вокруг машин. Запорошенные снегом овцы в загоне, почуяв корм, нетерпеливо заблеяли.
— Ну как, все овцы целы? — высунувшись из кабины, еще издали крикнул Ораз.
— Все целы! — закричали подпаски. — Вчера вечером последний корм роздали! Как раз вовремя подоспели!
— Ну и хорошо! — повеселел Ораз. — Меред, готовь скорей обед! Видишь, гости приехали!..
Бакыев, пока нагружал машины, так устал, что едва добрел до кровати, накрывшись халатом, он сразу же крепко заснул. Проснулся он, когда уже рассвело. На улице по-прежнему шел снег и дул резкий ветер.
"А ну как они не доедут, застрянут в степи? — подумал он и живо представил себе, как бранят его уже не на партийном, а на общем собрании колхозников. — Вот дело-то будет! Хоть из аула беги!"
Он наскоро позавтракал и ушел на ферму. Весь день он ходил понурый, озабоченный.
Среди дня он зашел в правление колхоза, чтобы сказать счетоводу: "Ну и удружил ты мне!.." Но счетовод, поддерживая ладонью распухшую щеку, мрачно буркнул: "Овец, что ли, списывать пришел?" На что он только махнул рукой и вышел.
Бакыев вернулся с фермы поздним вечером, когда Сонагюль-эдже уже переделала все свои дела и собиралась спать. Она молча поставила перед мужем обед, чай и, пока он ел, что-то шила, протяжно зевая. Убрав посуду, она отправилась спать.
Лёг и Бакыев, но ему не спалось. Он прислушивался к свисту ветра в саду, и его все больше одолевала тоска и тревога. Он привставал, спускал ноги с кровати, нащупывал в темноте папиросы, чиркал спичкой и закуривал. Опять ложился и опять вставал и закуривал.
— И чего тебе не спится! — ворчала Сонагюль-эдже, ворочаясь с боку на бок. — Раньше надо было беспокоиться, а теперь чего уж…
— Э, много ты понимаешь! — с раздражением ворчал Бакыев. — Не суйся не в свои дела! Без тебя тошно.
Так они проворчали всю ночь, и оба встали сердитые, хмурые.
А после завтрака, как только Бакыев вышел на улицу, ему встретилась старая бабка, мать бригадира-хлопковода.
— Что слышно, Бакы? — спросила она. — Доехали паши?
— Не знаю. Должно быть, доехали, — задумчиво ответил Бакыев и пошел на ферму.
И весь этот день, с кем бы он ни встретился, все его только и спрашивали: "Что слышно? Доехали наши?" У всех одна печаль, одна забота.
Сначала он отвечал спокойно, так же как и старой бабке, а потом его так доняли, что он только отмахивался и с раздражением говорил:
— Да я-то откуда знаю? Вот приедут, тогда и узнаете.
Перед заходом солнца он обошел хлев, конюшни, осмотрел все, разругал конюхов за то, что плохо убирают навоз в стойлах, и направился домой.
Снег крутился в полосах света, отбрасываемых окнами домов. Бакыев еле брел. Он устал за день, и ему мучительно хотелось спать.
Возле правления он встретил агронома.
— Ну как, Бакы-ага, спина все чешется? — насмешливо спросил агроном.
— Тебе-то что? Если и чешется, так не твоя, а моя, — с раздражением ответил Бакыев и прошел мимо.
— Да ты не сердись, чудак! — крикнул ему вслед агроном. — Уж и пошутить нельзя… Не знаешь, доехали наши?
Бакыев не оглянулся и ничего не ответил, только ускорил шаги.
Домой он пришел злой, снял шапку, халат, бросил на диван и сел на кошму, ужинать. Сонагюль-эдже поставила перед ним пиалу, чайник, заботливо спросила:
— Что слышно? Доехали паши?
— фу-ты! — уже в ярости закричал Бакыев, стукнув чайником по кошме. — Тебе мало того, что другие весь день меня донимают? Кого ни встретишь — все: "Доехали? Доехали?" И ты тоже. Сговорились, что ли? Дурацкий вопрос! Все с меня спрашивают! Хоть из дому не выходи!..