— Пристрелить и выбросить!
Переводчик нажал на стене кнопку. Вошли два индуса: один — молодой, новобранец, лет двадцати двух, другой — постарше, лет тридцати восьми.
Иранец повторил приказ капитана.
Индус-новобранец глянул на суровое, как бы окаменевшее лицо поэта, и вдруг острая боль сжала его сердце. Он вспомнил отца, которого чем-то очень напоминал этот человек. Отец его, бедный старик, не мог уже работать, и его единственному сыну, вот этому самому новобранцу, чтоб не умерли с голода отец, мать и сестры, пришлось продаться в английскую армию.
Индусы схватили за руки Заман-шахира и провели на площадку вагона. Открыли дверь. Ворвался упругий ветер. Заман-шахира поставили на край тамбура лицом в ночную степь.
Индус-новобранец положил сзади руку ему на плечо. Другой — постарше — расстегивал кобуру пистолета. Когда он щелкнул, взводя курок, новобранец со всей силой толкнул Заман-шахира.
Заман-шахир, пролетев по воздуху, ударился о песок железнодорожной насыпи и кубарем покатился куда-то вниз. Вслед провизжала запоздалая пуля.
Через неделю, двадцать третьего мая, вечером возле чайханы собралось множество народу — старики, молодежь, а в чайхане сидели на полу и стояли у стен люди с винтовками и саблями, с пулеметными лентами. Утром они выбили англичан и белогвардейцев из Мары и теперь веселились, отдыхая в чайхане.
Возле буфетной стойки стоял Шаады. Его роль официанта кончилась. Он был теперь в гимнастерке, с красной звездой на папахе и под хохот всей чайханы рассказывал, как капитан Китс хотел сделать Заман-шахира певцом Британской империи.
Заман-шахир, покачивая головой, улыбался.
— Заман-шахир! Прочти, прочти эти стихи! — закричал народ и в чайхане и на улице.
Заман-шахир встал и прочитал стихи, которые уже многие знали наизусть.
На свадьбе
Рассказ
Хангельды наскоро пообедал, побрился и стал переодеваться.
"Опять уходит, — подумала Бике-эдже, — так я с ним о деле никогда и не поговорю. Полгода, как вернулся домой, а я его почти не вижу…"
— Хангельды, ты опять уходишь? — спросила она обеспокоенно.
— А что?
— Так… — упавшим голосом ответила Бике-эдже. — Я думала, ты… Да ничего…
Обычно, когда Хангельды одевался, Бике-эдже уходила в свою комнату. Но сегодня она осталась. Пристально вглядывалась в лицо сына, будто впервые его видела. Ей не терпелось затеять тот разговор, к которому она давно стремилась.
Сын вырос, стал стройным, как трехлетний тополь. Глядя на него, Бике-эдже невольно вспомнила мужа. Стала сравнивать отца и сына: те же широкие плечи, тот же слегка выдвинутый вперед подбородок. "Весь в отца, — мелькнуло у нее. — Только вот глаза мои — карие, отец-то черноглазый был… Но не было у отца такой шелковой рубашки, не знал он, что такое туфли. Носил старый чекмень[90] с чужого плеча да рваные чарыки…" Тяжелый вздох вырвался из ее груди, а из глаз покатились слезы.
— Мама, что с тобой? — удивился Хангельды.
— Как вспомню его, так слезы душат…
— Слезами не воскресишь, — понял сын, что речь идет об отце.
Момент для разговора был подходящий, и Бике-эдже решила им воспользоваться.
— Что правда, то правда, сыпок! Сиротливо живу… Женился бы ты… Приведи невесту. А там внучата пойдут — вот [91] мне, старухе, и утеха. — Глаза ее посветлели, морщины раз гладились, она словно помолодела.
Такого оборота дела Хангельды не ожидал, хотя не раз думал о женитьбе. "Оказывается, вот почему мать последнее время вздыхает! — подумал он. — Раз завела такой разговор, наверно, и невеста на примете есть…"
— Дитя мое, — продолжала Бике-эдже, скрестив руки на груди, — недаром в народе говорят: "Всякому овощу — свое время". Поспела вахарман[92] — ешь!.. Переспела — выбрось… Так и ты — женись, пока не состарился!..
— До старости мне еще далеко… — Он лукаво прищурился.
— За такого красавца любая не только пойдет, но и побежит, — продолжала мать. — Да ты не смейся… вприпрыжку побежит… Вон сын Огсолтан женился. И какая у него жена! Ничего не скажешь… И сам он уважаемый в колхозе человек, но ты зоотехник, твоя должность выше, чем у него! Мне все говорят: "В счастливый час приехал твой сын: коровы больше молока стали давать, с кормами дело налаживается… Быть нам теперь и с мясом, и с маслом". Я людям верю, они врать не будут…
— Ой, мама, — рассмеялся Хангельды, — зря ты меня расхваливаешь… Ничего особенного я еще не сделал… Ну, а насчет невесты, — он понизил голос, — думаешь, найдем?