Она пошла навстречу машине, открыла дверцу, сказала сердечно:
— Здравствуйте. С приездом вас, Мавы Тарханович.
Он слабо пожал ее тонкие пальцы и сошел на землю, оглядываясь и разминая затекшие ноги.
— Вы Мамедова, как я понимаю? — сказал он, окинув ее быстрым взглядом и изображая на лице улыбку. — Исполняли обязанности директора?
— Да, временно. Вообще-то я зоотехник и секретарь партбюро… — Она почему-то вдруг смутилась.
— Так, так, — неопределенно отозвался он, продолжая озираться. Лицо его оставалось бесстрастным.
— Проходите в дом. — Айнагозель повела рукой и отступила на шаг, давая директору дорогу. — Вот ваша квартира.
Тарханов поднялся по скрипучим ступенькам и толкнул дверь. Караджа внес чемодан. Айнагозель не отставала от мужчин, ревниво следила за выражением директорского лица — понравится ли жилье? Ночью она сама вместе с уборщицей скребла здесь и мыла, развешивала занавески, расставляла взятую со склада мебель.
— Кто здесь жил? Прежний директор? — быстро спросил Тарханов.
— Нет… — Такого вопроса Айнагозель не ожидала. — Собственно… мы специально для вас. На первое время. Заканчиваем строительство…
— Высотных зданий у нас пока нет, — с вызовом вставил Караджа. — Так что в финских домиках живем. Без лифта.
Тарханов остановил на нем тяжелый взгляд, но, ничего не сказав, отвернулся.
— Мне можно идти? — спросил Караджа, обращаясь к Мамедовой.
Та посмотрела на Тарханова. Директор махнул рукой не оборачиваясь.
На улице Караджа столкнулся с Чары-ага.
— Привез? — справился старик, ответив на приветствие.
— Привез, — сказал Караджа и отвел глаза.
— Ну, как он тебе?
— А кто его знает… Квартира вон не понравилась. Ванны нет.
— Ничего, — улыбнулся Чары-ага. — Он городской, к другой жизни привык, это понимать надо.
Он вошел в дом, а Караджа, включив мотор, со злостью рванул машину и понесся по улице. Куры с истошным кудахтаньем кинулись из-под колес.
— Салам алейкум! — Чары-ага протянул Тарханову руки, как родного обнял. — Очень кстати приехали. Айнагозель хоть и старается, да одной ей с таким хозяйством трудновато.
— Спасибо, вы помогаете, Чары-ага, — сказала Айнагозель.
— Э, какой я помощник! Развалина! — сказал Чары-ага. — Наше дело — на солнышке кости греть. А работать нынче вам, молодым. Так что желаю удачи.
Тарханов сдержанно кивнул в ответ. Он стоял у окна, смотрел на безлюдную в этот час улицу, и не понять было, что у него на душе.
— Чего же мы стоим? — засуетился старик. — Пойдемте ко мне. Тут рядом. Чектырме[95] готово. Перекусим, отдохнем, потолкуем.
Айнагозель кинула на Тарханова полный надежды взгляд, директор заметил его, помедлил.
— С удовольствием. Но я очень устал. Спал плохо. Голова разламывается. Я прилягу. Потом в конторе встретимся, обо всем поговорим.
Айногозель опустила глаза. Чары-ага сказал с запинкой:
— Конечно… Мы понимаем. Дорога — она всегда дорога… Вы отдыхайте, отдыхайте.
Столовую уже закрыли, когда пришел Тарханов. Судомойка гремела посудой за перегородкой. Молодой повар, держа в руке только что снятый белый, с темными пятнами жира халат, удивленно посмотрел на вошедшего.
— Завтрак кончился.
Но Тарханов молча прошел к раздаточному окну, по-хозяйски заглянул на кухню, потянул носом.
— Чем сегодня кормите? — спросил он, обернувшись.
Повар, не зная, с кем имеет дело, на всякий случай снова натянул халат, ответил, завязывая на спине тесемки:
— По калькуляции, товарищ. — И осведомился осторожно: — Вы из района?
Тарханов, ничего не ответив, сел за стол и снова спросил:
— Так чем кормите?
Смахнув крошки со скатерти, повар скороговоркой перечислил:
— Гуляш с макаронами, компот, могу и яичницу, курицу поджарить, если хотите… Продуктов хватает, и мясо есть, масло сливочное, кефир, снабжают, пожаловаться не могу.
— Это для всех? Или только для начальства? — спросил Тарханов, осматривая столовую.
— Что вы, яшули, рабочие довольны. Семейные, конечно, дома питаются, а холостяки — к нам. В книге жалоб одни благодарности. — Он вздохнул и добавил, потупившись: — Верно, не то что в городе, но стараемся…