— Моя фамилия Тарханов, — представился наконец директор. — Дайте мне кефир, если свежий, булочку и масла граммов двадцать пять.
— Одну минуту! — Повар сорвался с места и исчез за занавеской, где была дверь кухни.
Ел Тарханов не спеша, глядя в чашку. А повар стоял поодаль и терпеливо ждал.
— Сколько с меня? — спросил Тарханов, вставая и вытирая губы платком.
Повар даже руки вскинул, как бы защищаясь.
— Ай, товарищ Тарханов! Ничего, пешгеш[96]! Обидите, честное слово.
— Это еще что? Задобрить, что ли, хотите? — Тарханов спрятал в карман платок, достал бумажник, порылся в нем, вынул рубль. — Возьмите.
И уже в дверях, не оборачиваясь, бросил ошарашенному кулинару:
— Сдачу получу за обедом!
Айнагозель увидела его в окно и, поправляя платок, вышла встречать.
— Уже отдохнули, Мавы Тарханович? — улыбнулась она.
Он тоже улыбнулся ей, как старой знакомой.
— Какой там отдых! Не спится.
Она провела его в директорский кабинет. Тарханов сиял макинтош, повесил у двери, пригладил седеющие волосы.
— Так сказать, мое рабочее место? Ну что ж… — И снова не понять было, доволен или нет.
Он сел за широкий письменный стол, провел ладонями по стеклу, поморщился, увидев под ним аляповатый, с яркими картинками табель-календарь.
— Это пусть уберут. И чернильный прибор тоже. Две авторучки, блокнот — больше ничего.
Айнагозель стояла посреди кабинета, а директор все не предлагал ей сесть, и она чувствовала неловкость и не знала, оставаться здесь или уйти.
— Значит, будем работать вместе, — без всякого перехода продолжал Тарханов, откидываясь в кресле. — Будем поднимать хозяйство. — И ни с того ни с сего спросил: — Как, сработаемся?
Айнагозель теребила уголок платка.
— Должны… Мы все здесь за совхоз болеем.
— Я сторонник крутых мер, — не сводя с нее глаз, сказал Тарханов. — Если что не так, не посмотрю на прошлые заслуги…
— Да, да, — негромко согласилась Айнагозель. — Но у нас тут народ хороший, работящий, сами увидите.
— Угу. — Тарханов решил, что они отвлеклись. — Ближе к делу. Пришлите ко мне главбуха со всей отчетностью, заглянем, так сказать, правде в глаза.
Уже под вечер появился бухгалтер у Мамедовой, шумно дыша, сел на стул, стал ожесточенно вытирать шею платком.
— Что, устали, Каландар-ага? — участливо спросила Айнагозель.
Он вскинулся, размахивая руками:
— Я устал! Столько лет каждую копейку для совхоза берег, а тут нате — устал! Он тоже говорит, устал я, а сам не знает, что такое сальдо.
— Что случилось, Каландар-ага?
— Ты спрашиваешь, что случилось? — Главбух вытер вспотевший лоб, скомкал платок, но не спрятал, оставил в кулаке. — Он мне заявил, что государственные деньги по ветру пускаю, вот что случилось. Подумать только — швыряюсь деньгами!
Встав из-за стола, Айнагозель подошла и села напротив.
— Ну, вы явно преувеличиваете, Каландар-ага. Просто новый директор строгий, взыскательный человек, хочет улучшить положение. Может, ему на свежий глаз действительно виднее.
Комкая в кулаке влажный платок, Каландар-ага сказал с внезапной переменой:
— Честно говоря, я и сам пошуметь не прочь. Если для пользы…
— Ну вот, видите! — засияла Айнагозель.
— Да я что, — совсем уже смущенно сказал Каландар-ага, — я душу отвести зашел. А насчет строгости — я, сами знаете…
Он ушел, а Мамедова села за стол, прикрыла ладонью глаза. "Ой, сложно будет Тарханову! Он какой-то жесткий человек и не привык, кажется, верить людям. И нам с ним сложно будет", — подумалось ей, но она сердито отогнала эту мысль. По дороге домой зашла к Чары-ага. Старик обрадовался, усадил, по обыкновению, пить чай, стал расспрашивать обо всем. Выслушал, пожевал губами.
— Рано еще судить, дочка. Чтобы человека узнать, говорят, пуд соли съесть надо с ним. А Мавы один день здесь.
… - Давайте сразу договоримся: решать буду я, за мной последнее слово, — барабаня по стеклу пальцами, сказал Тарханов. Раз меня прислали сюда, значит, нужно. Так я понимаю. И я обязан навести порядок, поднять хозяйство на новую ступень. Согласны?
Айнагозель сидела, опустив голову, молчала. Тарханов ее разглядывал, будто видел впервые, и подмечал все — как вздрагивают густые ресницы, как ходит под кетени высокая грудь, как теребят бахрому платка тонкие пальцы.
— А вы должны, — продолжал он, — помогать мне, стать моей союзницей.
Ему приятна была ее молчаливость, ее смущение, и он подумал, что приручить ее не составит особого труда, он сделает все, что он найдет уместным и важным, и авторитет его быстро поднимется в глазах людей, а это уже половина успеха.