Ветер толкнул форточную створку, и в кухне сразу стало неуютно. Мать поежилась под шалью и попросила:
– Прикрой, мальчик, зябну.
Шали этой, мягкой, с вывязанными цветами, было лет двадцать, не меньше. Летом ее убирали в шкаф, а в октябре вынимали обратно, так же пахнущую ванилью и молоком. В детстве я любил залезть под нее и смотреть в неровные дырочки, как за окном валит белый лохматый снег.
Форточка скрипнула, закрываясь, и мороз остался по ту сторону окна. По ту же сторону остался и он, мерзнущий в стылом сарае.
– А у Лосевых хорошо, – мать подлила себе чаю, – добрые люди и не заносятся.
Лосевы были друзья песочного, к которым мать сегодня ходила в гости. В том самом васильковом платье, что шила в конце ноября. Песочный после ноябрьской ссоры злился не долго – явился с букетом и у обоих нас попросил прощения. Если бы я мог относиться к нему нормально, я бы это оценил.
– О чем ты думаешь, мальчик?
– Ветер, – ответил я, – дует по всем щелям, скотину в сараях морозит…
Мать засмеялась:
– Да ну тебя.
Она не знала, что в Брошенном краю, запертый на замок, дрожит в своем ветхом пальтишке только-только уворованный Хасс…
После полуночи, когда на градуснике стало меньше нуля, я поднялся. В термос налил кипятка и завернул в фольгу несколько картошин, сваренных в мундире. Мне, конечно, хотелось, чтобы он подох, но не так и не прямо сейчас.
– Надо идти, – сказал я матери, – к утру вернусь, не волнуйся.
– Иди, мальчик, – кивнула она и допила мой подстывший чай, – сегодня я не волнуюсь.
До Берлоги оставалось минут пять-семь. Еще гудело позади шоссе и сонный город поливал мою спину светом, но впереди меня ждала одна чернота. Кусая яблоко, краснобокое, хрусткое на морозе, я шел по утоптанной тропке и думал. Теперь, когда в сарае жилец, придется его кормить, мыть, одевать, лечить, если заболеет. Это расходы, может быть, небольшие, но учитывать их придется. Помимо расходов, это трата сил и времени. И тайна. Тайна, которую надо очень хорошо хранить, иначе я не только потеряю Хасса, но и сам окажусь в местах не столь отдаленных.
На повороте у Синяка, так звали здесь подгорелый дом с ошметками синей краски, стоял человек. Крупный, в ушанке и валенках. Света пока хватало, чтобы увидеть в его руке бутыль самогона. Местный, а значит, вряд ли опасный. И все же я стянул перчатку и нащупал в кармане газовый баллончик. На всякий случай.
– Кого к нам несет?! – пьяно выкрикнул человек. – Неужто наша птаха?
По голосу я узнал Хряща и расслабился. Баллончик упал на дно кармана.
– На ловца и зверь бежит, – прохрипел Хрящ, потом, откашлявшись, поправился: – не зверь, какой там зверь, птичка, птичка бежит.
И громко расхохотался.
Говорить с ним не хотелось, тем более в таком тоне, и я решил было пройти мимо. Но Хрящ, словно шлагбаум, опустил передо мной толстую руку. В нос ударило перегаром и еще чем-то сильно не свежим.
– Нужен ты мне, Зяблик. Вот увидел и, о-па, вспомнил – нужен позарез.
– Не до тебя, Хрящ, – я нырнул под руку, – да и холодно. Давай завтра.
– Морген морген нихьт нур хойте заген аллес фауль лёйте,[1] – выпалил Хрящ и снова загоготал. – Вишь, чего помню. Небось тоже в школах учился, не ты один. А примерз, так хлебни вон, враз отогреет! – Он протянул мне бутыль. – Что, не желаешь? Ну и ладно, давай провожу тогда. На ходу-то теплее будет.
– Не надо, Хрящ, спасибо, я как-нибудь сам. А с тобой все завтра решим, если, конечно, стрезвеешь.
Хрящ горой надвинулся на меня, из бутыли его плеснуло на снег.
– Ты здесь институткой не вертись! Время отплачивать пришло. Или уговора не помнишь?!
Жесткие рабские петли стянули шею, и я захлебнулся на вдохе. Приехали. Сейчас он попросит то, что я не смогу ему дать.
– Говори, чего хочешь, Хрящ.
– Изложу коротенько. – Он отхлебнул из бутыли и высморкался в рукав. – На днях, курьер, дадут тебе бумажки, и понесешь ты их в «Галан». Знаешь, где такой «Галан»?
– В стекляшке на Мира, – кивнул я.
– Молодец, все знаешь. Ну вот, занесешь ты бумажки на улицу Правды, дом шесть, квартира известная. Там буду я и бумажки на часик возьму. Чего выпучился? Через часик отдам и дальше понесешь, делов-то.
1
Morgen, morgen, nur nicht heute, sagen alle faulen Leute – Завтра, завтра, не сегодня – так лентяи говорят. (