— И он что ж — больше теперь не ездит на скачки?
— С самой осени там не был. Один из этих проклятых стипл-чезов как раз и доконал его.
— А выпивает?
— Пьяным никогда не был, а пьет, прямо скажу, многовато. И это ему никак не на пользу. Он думал, что может все себе позволить — такой ведь крепкий, сильный мужчина, — а теперь сам видит, что-то не то.
— Значит, он теперь ведет свои дела здесь, в Лондоне?
— Да, — с заминкой отвечала Эстер, — когда что-нибудь подвернется. Я хочу, чтобы он бросил это. Но в нашем районе торговля идет не слишком-то бойко, особенно у нас, и он думает, что нам иначе не свести концы с концами.
— Так ведь трудно небось держать это дело в секрете? Кто-нибудь да пронюхает и натравит на вас полицию.
Эстер промолчала. Разговор оборвался, вошел Уильям.
— Кого я вижу! Никак, это Сара к нам пожаловала! А мы тут диву давались, куда это ты пропала.
Уильям сразу заметил, что вид у Сары потрепанный и лицо встревоженное. А Сара заметила, что он не тот, что был: ввалившиеся щеки, впалая грудь, — казалось, он весь как-то высох. Женщины наскоро, перебивая друг друга, постарались объяснить ему Сарину беду.
Уильям сказал:
— Я всегда знал, что он прохвост, и очень не любил, когда он сюда заглядывал.
— Мне кажется, — сказала Эстер, — что Сара на первых порах может пожить у нас.
— Я не желаю, чтобы этот малый ошивался тут.
— Не беспокойся, он меня разыскивать не станет. Ему, видишь ли, противна моя мерзкая харя. Ладно, пускай поищет, кто еще сделает для него столько, сколько я.
— Она поживет у нас, пока не устроится на место, — сказала Эстер. — Так будет лучше всего, я считаю. Поживи у нас, пока не поступишь на работу.
— А как быть с рекомендацией?
— Тебе незачем особенно распространяться о том, чем ты занималась последний год. А если станут очень уж допытываться, скажи, что жила у нас. Но пообещай мне не встречаться с этим животным. Пусть он только заявится сюда — я ему выложу напрямик все, что о нем думаю. А будь я покрепче, как год назад, я бы его еще не так угостил — он бы у меня получил по шее, — Уильям закашлялся, и Эстер поглядела на него с тревогой.
XXXVI
Отсутствие внизу гостиной для приема избранных посетителей заставило Уильяма оборудовать на втором этаже специальную комнату, где можно было посидеть, покурить, распить бутылочку вина. Здесь у окон стояли маленькие столики, а вдоль стен — стулья. Посредине комнаты помещался небольшой бильярд.
Когда Уильям бросил ездить по ипподромам, он решил, что не станет принимать ставок за стойкой, а будет вести дела только в комнате наверху. Так будет безопаснее, казалось ему. Но количество клиентов росло, и он увидел, что не может приглашать их всех наверх: это даже больше привлекало к себе внимание, чем деньги, украдкой сунутые из руки в руку над стойкой. Тем не менее комната наверху пользовалась популярностью и принесла удачу. В тихой комнате, где можно поболтать с приятелями, деньги легче уплывали из кармана, чем на высоком стуле за стойкой, где все тебя пихают и толкают, и мало-помалу комната наверху превратилась в своего рода клуб, куда с охотой заглядывала добрая половина населения района, чтобы почитать газету, перекинуться словечком, послушать сплетни. И первыми завсегдатаями оказались здесь Джорнеймен и Стэк. Оба они нигде больше не работали, оба уже стали профессиональными игроками и с утра до ночи кочевали из одной пивной в другую, из табачной лавчонки — в парикмахерскую, вынюхивая просачивающиеся из конюшен сведения о состоянии здоровья лошадей, о том, как они проходят предварительные испытания. И центром их деятельности стала комната второго этажа над пивным залом «Королевской головы». Стэк был неутомим в сборе информации такого рода. Джорнеймен полагался только на науку и опыт. Обладая феноменальной памятью, он был способен отмечать и запоминать те или иные преимущества в весах, ускользавшие от внимания неискушенного наблюдателя. Ему нередко случалось выискивать лошадей, которые если и не всегда выигрывали, то почти всегда собирали наименьшее количество ставок перед скачкой.
В обеденные часы торговля в «Королевской голове» обычно шла бойко. Парикмахеры и их помощники, извозчики, рабочие сцены (если в театре давали matinee[2]), слуги, оставшиеся без места или урвавшие часок от работы, мелкие лавочники — словом, все, угнетенные монотонностью своего убогого существования, стекались сюда.
Одиннадцать часов! Через час и пивной зал, и комнату на втором этаже заполнят посетители. А сейчас здесь было пока еще пусто, и, воспользовавшись преимуществом уединения и тишины, Джорнеймен решил немножко поработать над своим гандикапом. Все скачки последних трех лет были отчетливо запечатлены в его мозгу, и он мог по желанию восстановить в памяти любую самую ничтожную подробность; ему почти никогда не приходилось прибегать для этого к «Скаковому календарю». Странник побил Кирпича с гандикапом в десять фунтов. Снежная Королева — Сапожника с четырьмя фунтами; а Сапожник — Странника — с семью фунтами. Проблему усложняло и запутывало еще то обстоятельство, что Кирпич стойко показывал лучшее время, чем Снежная Королева. Джорнеймен был в нерешительности. Он поглаживал волосатой рукой свои короткие каштановые усы и грыз кончик карандаша. Пока он так бесплодно раздумывал, в комнату вошел Стэк.