Применяя понятие красоты как компенсации односторонности к низшим и высшим классам, Шиллер утверждал: «Чувственного человека красота ведет к форме и к мышлению, духовного человека красота направляет обратно к материи и возвращает чувственному миру»[62], «Эстетическое состояние», или игровая деятельность, у Шиллера становится плодотворнейшим стимулом для познания, воспитания нравственности и вообще наиболее достойной человека деятельности. Более того, оно выступает и критерием его человечности. «И чтобы это, наконец, высказать раз навсегда, — писал поэт, — человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет» (курсив мой. — М. А.)[63].
Последующее развитие буржуазного общества и его искусства в полной мере выяснило утопичность подобных надежд на искусство. Но если и до сих пор они не изжиты, то во времена Шиллера, а затем в романтизме и трудах его теоретиков эта надежда расцветала пышным цветом.
Большое влияние эстетика Канта — Шиллера оказала на одного из теоретиков романтизма — Фридриха Шеллинга (1775–1854).
Подобно Канту, Шеллинг эстетикой завершает свою философскую систему. Он считал, что предмет эстетики — искусство является венцом развития мирового духа. Изучению этапов этого развития посвящены предыдущие работы Шеллинга, и особенно его «Система трансцендентального идеализма». Как и у Канта, искусство у пего выполняет объединительную функцию между объективным и субъективным, сознательным и бессознательным, свободой и необходимостью. Близки к кантовским и рассуждения Шеллинга о соотношении природы и искусства, сознательного и бессознательного в процессе творчества художника-гения и др. Вместе с тем для эстетики Шеллинга характерно влияние идей Платона, склонность к религиозному мистицизму и мифологизму. Так, кантовскую мысль об автономности эстетического Шеллинг доводит до крайности и, по справедливому замечанию М. Ф. Овсянникова, «гораздо резче, чем Кант, старается изолировать искусство от практики, политики и морали»[64].
Искусство у Шеллинга превращается в некую высшую реальность, в зримое изображение бога или же первообразов, трактуемых в духе платоновских идей. «Непосредственная первопричина всякого искусства есть бог, — утверждал философ. — Ведь бог через свое абсолютное тождество есть источник всякого взаимопроникновения реального и идеального, в котором коренится всякое искусство. Или: бог есть источник идей. Только в боге пребывают изначальные идеи. Искусство же есть изображение первообразов; итак, бог есть непосредственная первопричина, конечная возможность всякого искусства, он сам источник всякой красоты»[65].
В подобных рассуждениях Шеллинга тонут те диалектические моменты его учения, которые затем будут развиты в немецкой эстетике, и особенно в эстетике Гегеля. В известной степени эстетика Шеллинга отступала от духа критицизма и строгости научного обоснования своих положений, которыми была проникнута эстетика Канта.
Своеобразное влияние некоторые идеи Канта оказали и на Гёте (1749–1832). В первую очередь следует отметить, что Гёте разделял взгляд на внутреннее сходство между миром искусства и миром явлений природы, который распространился в то время в Германии. Не без воздействия Канта Гёте пришел и к гносеологическому агностицизму, согласно которому познание действительности ограничено сферой человеческого опыта. «Мы ничего не знаем о мире вне его отношения к человеку; мы не хотим никакого искусства, которое не было бы сколком с этих отношений», — утверждал он[66]. Но во взглядах Гёте на искусство высказано столько плодотворного и оригинального, что, говоря об эстетике великого немецкого поэта, более справедливо подчеркивать их самобытность, а не зависимость от кого бы то ни было. Тем более что все, что говорил Гёте как ученый об искусстве, он соотносил со своей практикой гениального художника.
Критическую оценку кантовская эстетика получила и в эстетике Гегеля (1770–1831), философия которого была высшей точкой подъема не только немецкого классического идеализма, но и всей домарксовой философии в целом. В своих «Лекциях по эстетике» Гегель посвятил особый раздел эстетике Канта. По его заключению, «она представляет собой исходную точку для истинного понимания прекрасного в искусстве. Однако, лишь преодолевая недостатки кантовской философии, это понимание могло проложить себе путь и прийти к осознанию подлинного единства необходимости и свободы, особенного и всеобщего, чувственного и разумного»[67] в искусстве. Гегель критиковал Канта за субъективизм понимания прекрасного и обосновывал концепцию прекрасного путем преодоления противоречий между субъектом и объектом, чувственным и интеллектуальным, практическим и теоретическим, содержанием и формой, которые он рассматривал исторически, связывая с моментами развития прекрасного различные виды искусства прошлого.
64