– Еще точно не решил, где остановимся.
– Не решили, куда ехать, а на пароход поспешили!
– Я слез с поезда в Гойялондо и увидел готовый к отплытию пароход. Я понял, что если буду медлить с решением, пароход уйдет без меня. Значит, я проявил быстроту там, где дело этого требовало.
– И превосходно, господин! Испытываешь почтение к таким людям, как вы. Мы с вами прямая противоположность. Я все решу заранее, а потом уже сажусь на пароход. Это потому, что мы по натуре люди очень робкие. Возможно ли? Вы едете, и сами не знаете куда? Вы с семьей?
Ромеш замешкался, не зная, отвечать ли ему утвердительно на этот вопрос. Тогда Чоккроборти сказал:
– Простите меня, ну конечно, вы едете с женой, это я уже знаю из весьма достоверных источников. Ваша жена готовит пищу вон в той каморке. Движимый голодом, я забрел туда в поисках кухни. «Не пугайся, мать, – сказал я ей, – я только дядюшка Чоккроборти из западной области. – Мне показалось, будто я встретил Аннапурну[74]. – Мать, – сказал я вашей жене, – владея кухней, ты не можешь отказать мне в пище, иначе я погибну». Она чуть улыбнулась, но так ласково, что я понял: все улажено, и мне больше не о чем беспокоиться. Знаете, перед тем как отправиться в путь, я всегда выбираю по календарю благоприятный день, но такая удача, как на этот раз, еще никогда не выпадала на мою долю. Вы заняты, я не буду мешать вам и, если позволите, пойду помогать вашей супруге. Пока есть мы, зачем ей утруждать свои нежные ручки? Нет, нет, пишите, вам незачем вставать. Я знаю, как с ней познакомиться. – С этими словами дядюшка Чоккроборти распрощался с Ромешем и отправился на кухню.
– Какой аромат доносится отсюда, – проговорил он, входя, – не пробуя, можно угадать, что это будет тушеная рыба с овощами. А я приготовлю тебе кислый тамариндовый[75] соус. Те, кто не жил на знойном западе, не умеют его как следует приготовить. Ты, наверно, думаешь, что старик просто так говорит, ведь тут нет тамаринда. Но раз я здесь, пусть это тебя не тревожит. Имей лишь терпение, я все достану.
Он принес обернутый в бумагу глиняный горшочек с маринадом.
– Из того, что я приготовлю, возьми, сколько тебе надо на сегодня, а остальное поставь, пусть побродит дня четыре. Потом попробуешь и окажешь: «Дядюшка хоть и хвастун, а соус все же приготовил на славу». Пойди, мать, умойся, уже поздно. А со стряпней я сам справлюсь. Да ты не бойся, у меня есть опыт в этом деле. Моя жена все время хворает, так я ей постоянно готовлю тамариндовый соус для возбуждения аппетита. Ты, я вижу, смеешься над стариком, но все это правда, я не шучу!
– Ну, так вы и меня поучите готовить ваш соус, – сказала Комола.
– Погоди, вот нетерпеливая! Разве знания даются так легко? Если я нарушу чары науки, обучив тебя всему в один день, богиня Сарасвати разгневается. Сначала тебе придется несколько дней поухаживать за стариком! Я не заставлю тебя задумываться над тем, как мне угодить, – сам все объясню; больше всего я люблю побаловать себя паном, но мне не нравится, когда орех попадается нерастолченным. Как видишь, покорить меня нелегко, но ты уже почти добилась этого своим улыбающимся личиком. А это кто такой? Как тебя зовут?
Умеш молчал. Он был сердит, так как увидел в старике своего соперника, желающего завоевать сердце Комолы. Девушка ответила за него:
– Его зовут Умеш.
– Очень славный мальчик, – заметил старик. – Он из тех, чье сердце сразу не завоюешь. Но ты увидишь, мы с ним поладим. Не теряй времени, мать, мне надо поскорее покончить со стряпней.
Общество старика заполнило ту пустоту, которую ощущала Комола в своей жизни, да и Ромеш с его появлением стал чувствовать себя как-то спокойнее.
Была огромная разница между теперешним поведением Ромеша и той свободной непринужденностью отношений, которые установились между ними в первое время, когда Ромеш считал Комолу своей женой. И эта перемена не могла не ранить сердце девушки. Теперь же, с появлением Чоккроборти, Ромеш надеялся, что старик сумеет хоть немного отвлечь мысли Комолы от него и тогда он, Ромеш, попытается исцелить раны собственного сердца.
Подойдя к каюте Ромеша, Комола остановилась у дверей. Она собиралась провести с Чоккроборти эти томительные и свободные полуденные часы, но тот, увидев ее, воскликнул:
– Нет, нет, мать! Это никуда не годится, так нельзя! – Комола не поняла, что не понравилось старику, удивилась и встревоженно взглянула на него. – Да вот обувь! – ответил дядюшка. – Это, конечно, ваше влияние, Ромеш-бабу, но что ни говори, а вы нехорошо поступаете. Родную землю оскверняет прикосновение подошв. Как вы думаете, если бы Рама обул Ситу в доусоновскую обувь, смог бы Лакшман провести четырнадцать лет в ее обществе? Никогда! Ромеш-бабу смеется, слушая меня, и в душе недоволен мною. Но я скажу: неправильно вы поступаете, Ромеш-бабу! Ну кто же, едва заслышав гудок, бросается на пароход очертя голову, совершенно не задумываясь над тем, куда ехать.
74
75