Хемнолини поняла, в кого метил Джогендро, но ничего не ответила. Она приготовила три чашки чаю и поставила их перед отцом, Окхоем и Джогендро.
– А ты разве не будешь пить чай? – спросил Джогендро. Хемнолини почувствовала, что сейчас ей придется выслушать грубость, но все же со спокойной решимостью ответила:
– Нет, я теперь не пью чай.
– Да тут, я вижу, начал процветать аскетизм! Вероятно, в чайных листьях недостаточно духовной силы, ведь этим обладает лишь миробалан[88]. Что за несчастье! Хем, прекрати все это. Если одной чашкой чаю ты нарушишь свое воздержание, ничего не произойдет! В этом мире самые суровые ограничения нарушаются, и незачем из-за такой ерунды идти против всех.
С этими словами Джогендро встал, сам налил еще одну чашку и поставил ее перед Хемнолини. Не прикоснувшись к ней, девушка сказала:
– Почему ты ничего не ешь, отец?
У Онноды-бабу дрожали руки и голос, когда он ответил:
– Правду сказать, дорогая, за этим столом мне сегодня кусок в горло не идет. Долго я старался сносить выходки Джогена. Потому что знаю, что здоровье у меня плохое и стоит мне только начать, я наговорю бог знает что, а потом буду жалеть об этом.
– Не сердись, пожалуйста, отец, – сказала Хемнолини, подойдя к его креслу. – Дада хочет угостить меня чаем, ну и пусть, меня это ничуть не огорчает. А тебе, отец, надо что-нибудь съесть. Я знаю, ты всегда плохо себя чувствуешь, если пьешь чай на пустой желудок. – И Хемнолини пододвинула отцу блюдо. Оннода-бабу неохотно принялся за еду.
Вернувшись на свое место, Хемнолини собралась уже выпить налитый Джогендро чай, как вдруг Окхой поспешно вскочил:
– Простите, пожалуйста, можно мне взять эту чашку? Я уже выпил свою.
Джогендро подошел к Хемнолини и, взяв у нее чашку, обратился к Онноде-бабу:
– Я нехорошо поступил, прости меня, отец.
Оннода-бабу ничего не ответил, только из глаз его закапали слезы.
Джогендро и Окхой тихо вышли из комнаты. Оннода-бабу, допив чай, встал и, опираясь на руку Хемнолини, неверными шагами поднялся наверх.
Ночью Онноде-бабу стало плохо. Врач, которого вызвали, сказал, что у старика не в порядке печень, болезнь еще не запущена и год или хотя бы полгода, проведенные на западе, и хороший климат полностью восстановят его здоровье.
Когда боли утихли и врач ушел, Оннода-бабу сказал:
– Хем, дорогая, поедем ненадолго в Бенарес.
Такая же мысль возникла и у Хемнолини. Стоило только уехать Нолинакхо, как девушка почувствовала, что рвение, с которым она раньше выполняла все ритуалы, значительно ослабло. Одно присутствие Нолинакхо, казалось, придавало ей твердость в совершении ежедневных обрядов. Само лицо Нолинакхо светилось непреклонной верой и невозмутимым спокойствием, и это всегда воодушевляло Хемнолини. В отсутствие же Нолинакхо энтузиазм девушки сменился какой-то вялостью. Поэтому она старалась с еще большей настойчивостью следовать его указаниям и выполняла их особенно тщательно. Но от этого вместе с усталостью ее охватывало такое отчаяние, что она не могла сдержать слез. За чайным столом Хемнолини старалась быть гостеприимной, но на сердце ее лежала какая-то тяжесть. С удвоенной силой овладели ею мучительные воспоминания о прошлом, и снова ее бесприютная и одинокая душа готова была метаться и мучительно стонать. Поэтому, когда Оннода-бабу предложил поехать в Бенарес, Хемнолини поспешила ответить:
– Это было бы очень хорошо, отец.
На следующий день, заметив какие-то приготовления, Джогендро спросил, в чем дело.
– Мы уезжаем на запад, – ответил Оннода.
– Куда именно?
– Сначала попутешествуем, а там поселимся, где понравится.
Сказать Джогендро прямо, что они собираются в Бенарес, он не решился.
– Жаль, что не могу поехать с вами, – заметил Джогендро. – Я подал заявление на место главного учителя и жду ответа.
Глава 45
Ранним утром Ромеш возвратился из Аллахабада в Газипур. Путников на дороге попадалось мало. Придорожные деревья замерли, будто окоченев от зимнего холода в своем легком лиственном наряде. Над пригородами, как неподвижно сидящий лебедь, застыла белоснежная пелена непроницаемого тумана. Все время, пока Ромеш ехал по этой безлюдной дороге, плотно завернувшись в теплое пальто, сердце его учащенно билось.
88