«Погоди. Совсем меня запутал. Ты же сам только что сказал, что она и есть…»
«Фло мертва, и хватит об этом. Конечно, Лидия – не просто актриса. Она подделка, но подделка настолько качественная, что это выходит за рамки любого шельмовства. Ну то есть да, я согласен с тем, что дело нечисто».
«А что бы тебе на это сказал поверенный?»
«Нет больше никакого поверенного! Был, да весь вышел!»
«Ну, допустим. Но что бы он тебе сказал тогда?»
«Да откуда мне…»
«Ну уж нет. Давай-ка поубавим громкость всех этих воплей и вместе подумаем, что бы тебе…»
«Ладно, доставала! Он бы меня выслушал, а потом проблеял бы что-нибудь типа: „Никогда, слышишь, никогда не удовлетворяйся объяснениями, которые ничегошеньки не объясняют!“»
«Все?»
«Что – все?»
«Неужели он ничего бы к этому не добавил?»
«Ага, как же! Старому пердуну дай только повод лясы поточить про разную мистику-шмистику… Задвинул бы речь часов на пятнадцать, что слово „ведьма“ вообще ничего не значит; что любое „чудо“ – суть непонятый нами рациональный принцип, и что умение распознать этот принцип бла-бла-бла-бла…»
Я замолчал, потому что подумал, что этот диалог с самим собой о ком-то очень сильно мне напоминает. «Черт, вот уж действительно, парень как в воду глядел! Дня не прошло, как я потерял с ним связь, а уже веду себя так, будто соскучился!»
Эта мысль вызвала у меня новый приступ раздражения, и я обратил его на «парня», который, разыскивая то, что должно было соответствовать описанию поверенного «очень большой дом с витражами», наверное, уже в тысячный раз проезжал мимо каких-то ржавых посудин, уткнувшихся носами в заросший камышом берег довольно широкой реки.
«Предупредите филистимлян и хананеев… – передразнил я, – а что они за птицы такие, эти филистимляне и хананеи?! Да разуй уже глаза! Вон дорога, по которой ты сегодня еще ни разу не ездил!»
Честно говоря, это уже было почти верхом несправедливости, потому что никто в здравом уме не назвал бы это дорогой. Я просто почувствовал, что если свернуть налево и шутки ради направить машину прямо на сплошную стену колючего кустарника, растущего вдоль границы мрачного леса, то из этого может что-то, да выйти. То ли малыш услышал меня, то ли слышал меня все это время, но резко вывернув руль, он неожиданно оказался на наезженной колее, ловко кем-то спрятанной за густой травой, и стена кустарника впереди никакой стеной уже не была.
«Ну-ну, опять ваши ведьминские штучки», – подумал я с иронией.
В лесу было так темно, что Джо пришлось включить дальний свет. Непролазная чаща выглядела гротескно-уродливой, как будто это был не лес, а декорация к очередной милой голливудской сказочке, придуманной для того, чтобы после кончины Джона Уэйна Гэйси[48] Америка не оскудела на новые таланты.
Ощущение искусственности происходящего только усилилось, когда лес кончился и мы выехали к подножью крутого холма, на вершине которого стоял действительно очень большой дом весьма узнаваемых очертаний.
Глава 35
В которой дом мой домом молитвы наречется
«Что? Церковь? Это шутка такая?! – с негодованием подумал я. – Если вы собирались меня надуть, неужели нельзя было для этого хоть чуток постараться?»
Злился я не просто так. Если на время убрать в сторону ловкие трюки с раздваиванием и оживлением утопленниц, (их техника мне пока была не ясна), все остальное слишком уж походило на работу сценариста-новичка, который на всякий случай пихает в сюжет побольше непонятной ему мистической символики, надеясь, что волшебные ингредиенты как-нибудь сами собой вступят в реакцию и намутят для него «Приус».
Эта исчезающая дорога сквозь неприветливый нарнийский лесок и церковь на холме, служившая убежищем для ведьмы, была на мой взгляд топорной, грязной работой, содержавшей, по их мнению, некий прихотливый изыск – меня же все это только раздражало и вызывало настойчивое желание при первой же возможности схватиться за спрятанную под сидением «Беретту».
Машина поднялась на холм и зашелестела колесами по гравию. Дом действительно когда-то был церковью, не то пресвитерианской, не то лютеранской. Шпиль колокольной башни лишился креста, зато сам колокол остался на месте и поблескивал в лучах заходящего солнца. Каменная кладка выглядела по-настоящему древней, но вот витражные окна казались явным новоделом, состаренным лишь для вида.