– Извини, но мы не видели, как ты выпр…
– Не видели? А как у вас со слухом? – рявкнул я и взвел курок.
Но тут не выдержал уже и поверенный:
– Ди, да послушай же ты его! Он правду говорит! Мы встретили тебя у дома, и ты вел себя немного… Ну хочешь, пойдем, посмотрим, из какого, по-твоему, окна…
Он говорил что-то еще, но я больше не слушал его, потому что решал, как мне поступить. Я мог начать исступленно бесноваться и палить во что и в кого угодно – такая тактика, как ни странно, порой приносила нужный результат; а еще можно было выгнать их на улицу и ткнуть носом в разбитое окно и высовывающегося из него льва.
Но, во-первых, они хоть и делали вид, но на самом деле почему-то совершенно меня не боялись, а во-вторых, поверенный явно не блефовал. Они уже наверняка успели позаботиться о том, чтобы поменять раму со стеклом, убрать осколки и спрятать своего зверя. Про моего двойника можно было даже и не заикаться.
То, что делали эти двое, называлось «лишить жертву пространства и подтолкнуть ее к выбору, которого у нее не было с самого начала». Я сам пользовался таким трюком много раз и точно знал, как он работает. Но еще я знал, что она, жертва, сможет самостоятельно выпутаться из этой паутины только, если будет твердо стоять на своем.
– Хорошо, – перебил я поверенного. – Давай сделаем вид, что я глупый деревянный мальчик, а ты моя синеволосая фея. И раз уж речь зашла о феях, почему бы тебе не рассказать мне про Лидию, или Флоренс, или как вы ее здесь зовете?
– Мы не знаем никого с такими именами, сынок, – с легкой усмешкой ответил поверенный, безо всякого страха глядя мне в глаза.
Священник со скорбным видом кивнул в знак согласия. Я ждал очередной сказки о маленькой бесприданнице, которую приютила моя сердобольная тетушка, и к такому не был готов совершенно.
– Ну как же? Я говорю о той малютке, что как две капли воды похожа на мою жену, и которая сегодня получила все вот по этому…
И тут я замолчал. До меня дошло, что я в очередной раз подставился! Эти ребята играли по-крупному, и конечно же, ни о какой Лидии ни в письме, ни в завещании больше не упоминалось!
– Мальчик мой, – мягко проговорил священник, – я хочу еще раз повторить то, что там написано: твоя тетя оставила этот дом мистеру Келли, а все деньги – моей церкви. Тебе, увы, досталась только ее шкатулка. Мы с доктором вообще ничего не знаем о твоей жене по имени Лидия, или Флоренс – той, которая, как ты сам же и утверждаешь, погибла несколько лет назад. И прими, пожалуйста, наши глубочайшие соболезнования!
– А вы примите экспансивную пилюлю. Хромать будете долго, зато память сразу восстановится, – мирно ответил я и поднял пистолет на уровень глаз, чтобы от моих выстрелов больше не страдала церковная мебель.
Я, естественно, ожидал, что где-то на ближайшем ко мне отрезке прямой между моим рабочим левым зрачком и правой голенью пастыря, охочего до добра нечестивых мирян, мне без труда удастся поймать взглядом целик и ярко-зеленую мушку моей «Беретты» – и когда не поймал их, сначала немного удивился.
Даже в самые страшные минуты, когда моя жизнь напоминала очередь в Старбаксе из полусотни мясистых любительниц латте на кокосовом молоке или, наоборот, несущийся к обрыву автобус, наполненный визжащими, хватающими друг друга за икры чирлидершами – я и тогда оставался тих и безмятежен, как старик-отшельник, что наблюдает за орлами, свившими гнездо на уступе скалы под окном его горной кельи.
А спокоен тот святой старец потому, что знает: весна сменится зимой, птенцы оперятся и улетят клевать трупы чирлидерш, и лишь одно пребудет вечно – стоит ему сунуть руку под подушку, и вот она, тут как тут, его драгоценная, засмотренная до дыр бетамакс-кассета с записью самой первой «Рестлмании» с молодым Халком Хоганом за хедлайнера.
Для меня такой «Рестлманией» долгие годы оставалась моя любимая вороненая полуавтоматическая «Беретта 84FS». Та самая «Беретта», которой в моей руке больше не было!
Чтобы стало еще понятнее, выражусь немного иначе: мои отношения с реальностью складывались довольно терпимо до тех пор, пока та не решала нахлобучить меня за какую-нибудь шалость и не выворачивала передо мной свою самую неприглядную изнанку. А когда такая здоровенная штуковина, как реальность, вдруг начинает выкидывать подобные коленца, все, что вы можете – это покрепче ухватиться за что-то осязаемо родное и держать, пока все само собою не устаканится.
Именно этим я сейчас и был занят – но без тени успеха! Я видел свои пальцы, обхватившие пустое место, где только что удобно лежала короткая рукоять с выточенными на заказ буковыми накладочками; видел свою побелевшую от оттока крови кожу там, где они должны была соприкасаться; мне даже казалось, что я по-прежнему ощущаю приятную тяжесть идеально пригнанных друг к другу рамы и затвора – но «Беретты» ut talis[51] и след простыл!