Я знал точный математический ответ на его вопрос, но продолжал упираться:
– Нулевая. Точнее, была бы нулевой, если бы и юрский, и четвертичный периоды не датировались с точностью до…
– Вот именно! – взвизгнул он. – Вот именно! Пойми же наконец: в этом, прости, трагифарсе, сюжет которого ты бог знает зачем вдруг решил нам пересказать, есть лишь один главный герой – и это само время! Идея которого, в свою очередь, целиком заключена в следующем утверждении: «рано» или «поздно» нам обязательно должно перепасть куда больше того, что мы имеем прямо сейчас!
Собственно, доктрина о материальном прогрессе, всецело основанная на нашем стремлении заполучить все, чего мы, по нашему мнению, достойны, и заставляет нас отбирать для своей истории только те сюжеты, чей лейтмотив всегда стопроцентно одинаков: раз уж все мы «когда-то» имели облик тупой желеобразной твари, и не найдя кого-то еще тупее и медлительнее себя, были вынуждены переваривать собственные ноги, а «затем» вдруг у нас на заднице выросли перья и мы научились высиживать себе на завтрак птенцов, так неужели совсем уже скоро мы не достигнем такой гармонии тела и духа, при которой еда сама будет заползать нам в рот, самостоятельно достигнув нужной степени самопрожарки?
– Хм… неплохо, падре. Будь я раза в четыре помоложе, то уже, наверное, бросился бы в ваши…
– Так постепенно формируется канон, и состоит он лишь из тех сюжетных линий, что вроде бы не противоречат друг другу напрямую. Знание канона позволяет нашим родителям жестко навязывать нам тот мизерный набор крайне ограниченных ракурсов и перспектив, пользуясь которым мы быстро теряем даже тень шанса оценить подлинный масштаб игры бесформенной вселенской энергии, по самой своей природе лишенной каких бы то ни было ограничений. А главным следствием подобного «воспитания» приходится считать нашу привычку дифференцировать вещи на «внешние» и «внутренние» и затем произвольно распределять их по трем временам.
Проходит всего пара лет с момента нашего рождения, и вот уже мы, находясь под постоянным и невыносимым давлением, отрекаемся от нашего собственного видения, а с ним – и от нашего права на свободу. Пока еще остающиеся различия окружающие стремятся выявить и безжалостно подавить, методически переводя их в разряд «странностей». Сколько раз за свое детство нам приходится слышать фразу «тебе это показалось, дорогой»? Вскоре мы сдаемся окончательно и забываем все, что с нами тогда происходило. Таким вот образом и образуется картина «единого», или «внешнего» мира.
– Короче говоря, наш мир – это всего-навсего описание того, каким он якобы должен быть, с самого дня нерождения навязываемое нам объективистским лобби, сплошь состоящим из алчных фашиствующих говнюков?
– Лучше просто не скажешь! И тут вдруг появляется Лиса, которая по каким-то причинам считает себя жертвой человеческого восприятия реальности, и пытается это видение разрушить. А что бы ты сделал на ее месте?
Меня вдруг постигло озарение такой невероятной интенсивности, что я просто не мог смолчать:
– Нашел бы существо, не связанное вообще никакими социальными отношениями, и подарил бы ему карт-бланш на создание собственного мира?
– Да, рorca miseria[54], сто тысяч раз да! Она выбрала семью самого отвратительного социопата из всех – и это притом, что выбор тогда был просто огромен! – затем извлекла из сознания ее наследника его альтер-эго, тем более избавленное от каких-либо ограничивающих его социальных связей, а затем позволила этому существу без помех создать собственный сюжет реальности…
– …без помех, но под полным ее контролем… и не просто позволила, но снабдила его достаточной силой, чтобы…
– …чтобы быстро убедить всех остальных участников игры принять этот его новый сюжет, отказавшись от своего. Лести за свою проницательность от меня больше не жди. Как я уже отмечал, сила эта кратно увеличивалась из поколения в поколение, а значит и задача…
– Подведем черту: реальность – никакая не реальность, а лишь ее волюнтаристски ограниченное описание, или, как вы выражаетесь, «сюжет», который выдумал очередной лисий фаворит в ее же интересах; сложность заключается в необходимости взаимного принятия этого описания двумя личностями – демиургом, который, скорее, не демиург, а сценарист, и во всем ему противоположным альтер-эго, только что впервые в этом новом мире очутившимся?