В этот самый момент небо пронзила первая грозовая вспышка, и я замолчал.
Со второй вспышкой я достал из-за пояса мою красавицу «Беретту», выдернул затвор и отбросил его подальше, даже не утруждая себя тем, чтобы стереть с него отпечатки. Поцеловав на прощанье точеную буковую рукоять, я зашвырнул мою несчастную девочку так далеко, как только смог, и, не оглядываясь, зашагал к освещенной двери, за которой меня ждало нечто такое, что моя до предела обострившаяся интуиция отказывалась считать чем-то иным кроме очередной – и уж на этот-то раз определенно смертельной…
«Тачдаун!.. в смысле, оверта… то есть… таймаут!!! – опомнятся наконец читатели, которые, смешавшись со зрителями, начнут утрачивать когда-то присущие им навыки внятной речи. – Повтори-ка ещё раз, но теперь уже так, чтобы дошло даже вон до этого парня, у которого к голове приторочен целый холодильник с пивасом и трубками, идущими прямо ему в рот – ты сделал… что?!»
Спокойствие! Может, я и расскажу, почему малышке «Берри», второй моей большой любви, удалось прожить ненамного дольше первой. Но расскажу не раньше, чем вы перестанете бросаться в игроков зажигалками, горланить расистские биты и угрожать расправой членам семей судейской бригады. А помалкивал я об этом потому, что вы, тупоумные спортивные фанатики, яро ненавидите любые флешбэки, если только они не касаются какой-нибудь наигнуснейшей школьной подлости Ноа Синдегаарда[56], годы спустя заставившей его бросить слайдер вместо фастбола в матче-открытии две тысячи шестнадцатого.
Между тем, дело было так: как только яркая молния разделила небо на две равные половины, у меня в памяти вдруг всплыло ясное как день воспоминание о еще одной такой же теплой полнолунной ночи, которую я и Фло провели на лесной поляне недалеко от Брукхэйвена.
Мы приехали туда, собираясь опробовать маленького братика моей милой «Би», мой новехонький, еще не пристрелянный двадцать второй «Кехлер», купленный мною, чтобы той не было так одиноко. А дальше случилось вот что: моя красотка-жена, по ее уверениям ни разу не державшая в руках ничего смертоноснее пилки для ногтей, с сорока шагов принялась укладывать пулю за пулей точнехонько в прибитую к дереву пивную банку!
Я потребовал объяснений, но был осыпан градом едких насмешек. Тогда, повалив ее на траву, я приступил к допросу с пристрастием. Наконец, Фло сдалась и с печалью призналась, что все дело тут в одной очень, очень редкой болезни, которую ее покойная матушка подцепила в юности во время экспедиции с «Красным крестом» по Тибетскому плато. Болезнь эта называется «Драконий глаз» и обрекает на долгую, мучительно-меткую стрельбу всякого… Не дав ей закончить, я поцеловал ее и, оторвавшись, заявил, что теперь тоже болен, а значит, смогу выделить штамм и за огромные деньги делать прививки всем желающим в Техасе и Северной Дакоте.
Мы смеялись, болтали, занимались любовью и молча любовались на звезды, которых этой ночью было необычайно много; потом опять занимались любовью, болтали и смеялись. Когда начало светать, небо вдруг удивительно быстро заволокло тучами и полил дождь.
Я подумал, что нам пора перебираться в машину, но тут голая Фло вскочила, подняла руки, подставила лицо теплым дождевым потокам и так стояла некоторое время, пока я, сидя на мокрой траве, с восхищением любовался ею. Когда небо осветилось первой вспышкой молнии, Фло опустила на меня исполненный грозной силы и безумного веселья взгляд и крикнула:
– Эй, Чеп!
– Что, любовь моя? – проорал я в ответ, пытаясь перекрыть раскаты громового удара.
– Пообещай мне кое-что!
– Что?
– Когда ты забудешь эту ночь…
– Обещаю, что никогда в жизни ее не забуду!
– Не спорь. Ты обязательно забудешь эту ночь, но пообещай: как только ты вспомнишь о ней – то сразу и не раздумывая сделаешь то, что никогда и ни за что не сделал бы до этого!
И я вспомнил. Каждая клеточка моего тела немедленно наполнилась предчувствием близости какого-то неслыханного откровения, заветной благодати, которую я держал прямо в своих руках, да так бездарно упустил; и если моя жизнь и была той ценой, которую я должен заплатить за шанс вновь приобщиться к этой благодати, значит, так тому и быть!
– Нет, серьезно: кто она все-таки такая, эта твоя Лидия Флоренс Бредшоу?
– Есть многое на свете, друг Засранцио, что и не снилось вашим дуракам, – рассеяно ответил я, подходя к двери.
Стало слышно, как где-то в недрах этого, как я только сейчас понял, вполне себе работающего мотеля кто-то разговаривал на повышенных тонах. Голоса принадлежали двоим – мужчине и женщине. В былые времена я, прежде чем что-то предпринять, обязательно бы остановится и послушал, но данное той ночью обещание это полностью исключало. Не замедляя шага, я толкнул створку и направился по темному и грязному коридору к освещенному гостиничному холлу.