Словом, по-отдельности каждый из братьев был самым настоящим мусором; и если бы не их мать – ладонь – которая с детства твердила им об этом каждый день, все они давно бы уже шоркались по тюрьмам и надрачивали там каким-нибудь нацикам за имбирный леденец. А так они, наоборот, постоянно держались вместе, мутили мутки с заменой свинцовых труб по левым подрядам в Джерси, и дела у них шли просто зашибись!
Я достал у Бобби из нагрудного кармана шелковый платок и бережно протер физиономии четырех братьев.
– Но вот пятый брат, Владимир, – указательный я трогать не стал, чтобы уберечь голову Энди от разрывной пули из тридцать восьмого, – считал себя самым умным, вечно всем тыкал под нос своей туфтовой ксивой легаша и воображал, что случись чего, и он сам все разрулит. Как-то раз он полез резать понты перед ямайцами – а те, ясное дело, за волыны; началась мясорубка, и будьте покорны – костыли скособочить все равно пришлось всем пятерым! Отсюда мораль: вам не нужно брать пример с этих идиотов! Садитесь на автобус и валите отсюда подобру-поздорову – ты в Вайоминг, лепить куличи из бизоньего дерьма, а ты в Кабо-Верде, нырять с аквалангом – и там женитесь, но только – упаси боже! – не на Бегонии, в этой истории она ваш брат, помните?!
Мотель я покидал чуть поспешнее, чем стоило бы, учитывая мое новое, мне самому пока не вполне понятное общественное положение. Зато вряд ли кто-нибудь посмел бы сказать, что я не потрудился на славу ради того, чтобы усмирить их ожесточение и гордыню!
Народу снаружи собралась тьма тьмущая; куда больше, чем виделось мне, пока я находился внутри. Это было немного неожиданно, но одновременно и так лестно, так трогательно! Все сразу же повыскакивали из тачек и мокли под дождем, простодушно выставляя напоказ внутреннее устройство своей карманной артиллерии. Среди толпы разного лихого люда я увидел и моих добрых друзей – Луку, Энди и Сэмми. Там же был и свежеиспеченный жених на выданье Фрэнки Калло!
Два выстрела за моей спиной слились в один. Ну и пусть; ведь по большому счету это ничего уже изменить не могло! Да, все мои старания с братьями потерпели фиаско, но мне следовало как можно скорее сосредоточиться на том, что сейчас на меня глазела целая куча других парней, которым была необходима моя помощь. Смерть Бобби и Эрни была не напрасна, нет! Она показала, что для того, чтобы проторить тропинку любви к зачерствелым сердцам этих животных, я был обязан подобрать совсем другие слова, совсем другие образы:
– Внемлите, о злодеи! – провозгласил я, как и Фло тогда, вознеся руки навстречу хлеставшим мое лицо косым струям. – Я обращаюсь к вам – домушники, шантажисты, мародеры, кровосмесители, насильники, растлители, садисты, палачи! К вам, вероломные шакалы, алчно пожирающие изрыгнутую калабрийскими псами мертвечину; к вам, грязные выродки, в чьих венах течет кровь чахоточных палермских блудниц; к вам, гнусные исчадья, выблеванные немощными чреслами прокаженных бруклинских бродяг; к вам, ползучие гниды, копошащиеся в чумных нечистотах подпольных стейтен-айлендских живодерен!
Внемлите, ибо настал ваш час! Внемлите, потому что лучшие среди лучших из вас, братья Ланца, уже мертвы! Внемлите – и возрадуетесь, а возрадовавшись – падите ниц, ибо пока в Ледяной цитадели Рлим Шайкортх Великий белый червь откладывает личинки в их пустые глазницы, прóклятые старцы Каркозы шьют из их кожи похоронный саван для своего Желтого короля, а из их костей безумный правитель всех демонов Азатот точит свою флейту для приманивания юных, еще не познавших глубин подлинного ужаса ктулху – я, ваш Мессия, предсказанный пророками ста девяноста шести триллионов безвозвратно сгинувших миров, уже высосал досуха их гнилые души и тем открыл пред ними врата в жизнь вечную, блаженную; и то же самое я сделаю со всеми вами – ибо азъ есмь Тот, Кто…
И на этом месте я замолчал. Сделать мне это пришлось по целому ряду соображений. Особенно я бы выделил три из них.
Прежде всего, парни – все до последнего – уже и так давно валялись, уткнувшись носами в асфальт, и боялись шевельнуться. Они побросали пушки и хлопнулись наземь, когда я произнес «падите ниц» – однако, честно говоря, сделали они это не то, чтобы по доброй воле!
Это заставило меня крепко задуматься об одной из важнейших теологических проблем, именуемой в просторечье «вопросом о liberum arbitrium»[57]: «Если бы я действительно был „Тем, Кто И Так Далее“, – думал я, – парни охотно бы сделали то, что сделали и просто так, безо всякого принуждения. А следовательно, получалось вот что: либо я – это все-таки не Он, (пусть и неохотно – ведь к хорошему привыкаешь очень быстро – но я все же допускал это), либо я – это Он, но просто пока еще до конца освоился со своей новой ролью».