Он горделиво приосанился, будто высказал нечто несусветно умное.
– Ты и сам прекрасно знаешь: мы, богословы, лишь тем и заняты, что ищем ответа на эту загадку. И уж тем более не вижу никакого смысла объяснять, почему никто из нас никогда особо и не пытается выгораживать тебя одними только россказнями о неисповедимости твоих путей. Зачем еще бы нам приплетать сюда Сатану, о котором в «Бытии» не сказано ни слова?
– Холокост…
– …холокост, судебное преследование за фэтшейминг… Что-то ужасное, причем ужасное настолько, что уже никак не оправдаешь «испытаниями, данными свыше». Мне уже стало казаться, что мы исчерпали все возможные объяснения всему этому, но так я думал лишь до сегодняшнего дня, пока ты сам не обмолвился, что это совершенство — абсолютно. Мои подозрения, что мы действительно имеем дело с совершенством in summa incarnatione[59] окрепли после того, как ты сказал, что я уже получил ответы на все мыслимые вопросы. Окончательно же они подтвердились, когда ты упомянул про «престол небесный».
В итоге, собрав все факты воедино, я эти ответы нашел. Твой тезис об абсолютном совершенстве мира объяснил мне, как именно он был создан, а якобы случайное несоответствие мне глаза на то, зачем ты так долго и так изобретательно скрывал свою роль в его создании! Как раз те самые «как» и «зачем».
Священник замолчал и прислушался. Судя по тронувшей его полные губы ухмылке, ему показалось, что установившаяся внизу непроницаемая тишина возникла благодаря его краснобайству. Поймав наконец мой взгляд, он обернулся – да так и застыл, не в силах отвести глаз от картины, за которой я, слушая вполуха его разглагольствования, уже некоторое время украдкой наблюдал.
Это была лестница, постепенно уплотнявшаяся в пространстве из некоего подобия очень подвижной, искрящейся разноцветной пыли. Присмотревшись, я понял, что пыль эта состояла из мириад бабочек, которые как будто повиновались какой-то особой команде, прозвучавшей задолго до их рождения. Каждая их них перемещалась по строго заданной траектории, и каждая преломляла свой собственный крохотный лучик солнца, которое только что оказалось в идеально просчитанной для этой цели точке. Я также подметил кое-что еще более удивительное: изображение лестницы ни в коем случае не сформировалось бы без второго важного источника света – света от пожаров, которые, как выяснилось, были зажжены специально для этого!
Однако, несмотря на мое неявное участие в создании этой лестницы, мне все никак не удавалось оценить ни ее истинных размеров, ни крутизны ее ступеней. Зато, когда я наконец смог поднять голову, не опасаясь привлечь внимание моего собеседника – а мне вдруг стало ясно, что с самого начала нашего разговора его главной и единственной задачей было любыми средствами помешать мне подняться по ней – то увидел, что вела она на крутую гору из мраморно-белоснежных, чуть подсвеченных лазурью облаков, служивших опорой для золотого трона, отсюда уже почти…
– Надо же. А я все надеялся, что престол – просто фигура речи, – снова услышал я раскатистый бас священника.
Я опустил глаза и невольно сделал шаг назад. Эти слова были произнесены уже не священником, а одним из двух гигантских изваяний львов, сидевших по обеим сторонам у подножья лестницы.
– Сколько раз можно повторять, Луциус. Он буквален во всем! – со знакомыми до боли интонациями прорычал второй лев.
Глава 50
В которой в воде тонет все, что в огне не горит
Когда-то давно, еще в прежней моей жизни меня учили тому, как соблюдая определенный порядок действий, «но и не усердствуя настолько, чтобы вырвало судмедэксперта», разубедить любого маловера в нехватке у меня силы убеждения. Поэтому, когда оба льва окончательно ожили, тяжко спрыгнули со своих пьедесталов и угрожающе скалясь нависли надо мной, я был к этому готов. Несмотря даже на то, что каждый зуб их разверзнутых пастей был величиной с пирамиду Хеопса, а от жара, вырывавшегося из их утроб, мгновенно истлела вся моя одежда и расплавилась пряжка на ремне.
– Что?! – взревел я, и уже через секунду крепко держал обоих зверей за гривы, каждый волос которых был толще, чем два моих тела, сложенных вместе. Любопытно, что мне для этого даже не пришлось увеличиваться в размерах, или уменьшать своих врагов.
«Потому что „малое“ и „большое“ – просто идея. Причем одна и та же», – подумал я, легко уворачиваясь от остро отточенных алмазных когтей, которыми они пытались ранить меня, и тут же вспомнил придуманную мною как раз на этот случай притчу об одном тибетском аскете, схожим образом укрывшемся от непогоды в роге яка.