«Так вот, оказывается, что значит «смешать, но не взбалтывать», – возникла, и так же легко растаяла в уме мысль, оставив после себя блаженное послевкусие.
Я повернул голову влево, дождался, когда изображение снова окажется в фокусе, и обнаружил, что лежу в густой, коротко подстриженной траве на вершине высокого холма. Была в этой траве, в этом холме, да и в этом небе какая-то странность, но в чем она заключалась, я понять не мог. Склон холма плавно опускался к реке, берег которой показался мне знакомым. Затем я повернул голову вправо – и увидел Лидию, которая лежала на боку рядом со мной на расстоянии вытянутого мизинца!
От неожиданности я отпрянул и с изумлением уставился на нее. Голова Лидии опиралась на согнутую в локте руку, другая покоилась на бедре, а ее распущенные волосы почти касались моего лица. На ней не было обуви, и одета она была в короткую полупрозрачную тунику из тончайшего шелка с каким-то удивительной красоты узором – наряд, который, пожалуй, сочли бы чересчур легкомысленным даже завсегдатаи калифорнийского пляжа Блэкс Бич[20].
Но отнюдь не на этом платье, и даже не на всем том, что оно отказывалось скрывать – а Лидия по-прежнему прекрасно обходилась без белья – остановил я свой взгляд. Ее глаза, внимательно изучавшие меня, глаза теперь уже цвета темной сирени с аквамариновыми проблесками вновь приковали все мое внимание.
– Лидия! Я что, умер? Где мы? В Австралии?
– Нет, не в Австралии, – ответила она только на мой последний вопрос и неожиданно улыбнулась. – С чего ты взял?
Вот так же сладко, наверное, улыбались девственные римские отроковицы вернувшимся из дальнего похода легионерам, овеянным бранной славой и согбенным под тяжкой ношей из эллинского злата и галлийских жемчугов.
– Да не знаю я, с чего… Господи, как же ты красива! Но это меня почему-то беспокоит…
– Только это?
– Нет, не только… Еще меня беспокоит, что место я вроде бы узнаю, но не вижу ни дома, ни беседки; что сейчас по всем моим расчетам должна быть ночь, а тут день… что небо розовее, чем дневник пятиклассницы, а каким оно должно быть, я почему-то не помню… и я уже молчу об этой голубой траве, которая…
– Слушай, – перебила она меня, – а ты не хочешь меня нарисовать?
– Очень хочу, – ответил я прежде, чем успел обдумать ее предложение, да и ситуацию в целом.
Лидия повернулась и достала из-за спины альбом для рисования и набор угольных палочек. Протянув все это мне, она села, скрестив ноги. В голове пронесся вихрь бессвязных мыслей: «А смогла бы она достать из-за спины и мольберт, если бы я ее об этом попросил; интересно, что еще она там прячет; и вообще, имеет ли смысл продолжать попытки вдыхать и выдыхать, как раньше, или существуют иные способы поддержания жизни в этом загадочном мире, где такое невероятное существо может вот так запросто сидеть напротив тебя с разведенными в сторону коленями и смотреть прямо в глаза, пока ты, как последний…»
– Все в порядке? – с понимающей улыбкой спросила Лидия.
Почему-то я был уверен, что она читает каждую мою мысль.
– Да, все просто отлично! – ответил я и отчаянным усилием взял себя в руки.
Я принялся за работу, поначалу бросая на нее короткие скользящие взгляды, но быстро понял, что это мне больше не помогает. Смотреть на нее было совершенно невыносимо. Тогда я уставился на кончик угля, пытаясь рисовать по памяти. Это также оказалось непростым делом, потому что ее образ почему-то отказывался фиксироваться в моем сознании.
Но тут меня осенило: проблема может быть в том, что Лидия – это настоящая квинтэссенция самых смелых моих фантазий о красоте и совершенстве, которую я мечтал встретить – и встретив, до смерти боялся упустить! Так вот почему мне так страшно отвечать на ее взгляд!
«Например, почему все мы визжим как резанные при появлении той же летучей мыши? – размышлял я, пытаясь успокоиться. – Да просто перед нами уже не летучая мышь, а живое воплощение пережитого в позапрошлом году экзистенциального ужаса, когда наши уши были способны различить тончайшие ультразвуковые обертоны в кашле соседа в автобусе, а глаза с полумили выхватывали из ночной мглы хипстера, пытавшегося перегрызть своими острыми, как бритва, зубами дужку замка на двери запертого барбершопа».