«Кхм-кхем… Нижайше умоляем простить нас, о всемилостивый Господин, – перебьют их самые набожные мои читатели, – но позвольте наиничтожнейшим из Ваших наипреданнейших слуг высказать предположение, что только Ваша беспримерная скромность не позволяет Вам облечь в слова невыраженную мысль, которую Вы, воспользовавшись Вашей сверхъестественной проницательностью, конечно, уже прочли в наших сирых умишках: а не пора ли незримо присутствующему за сценой для такого случая хору ангелоликих мальчиков – или, если на то будет Ваша воля – девочек, спеть осанну, дабы подобающим образом восславить Ваше пришествие, которого, если честно, мы давным-давно задолбались…»
И пока ваше подобострастие окончательно не превратилось в раздражение (соглашусь, более чем обоснованное), и вы не наговорили такого, о чем сами же потом горько пожалеете, я вас прерву. Деликатно, но твердо. Ведь как бы ни решился – если он вообще когда-либо поднимался – вопрос о моем божественном происхождении, уж с вами-то, мои дорогие, все ясно! Две главы назад вы были официально признаны несуществующими. Так что всё, до свидания! Расходимся! А ну, пошли вон отсюда!!!
Теперь, когда мы избавились от этих наглых приставучих самозванцев, я принимаю на себя торжественное обязательство больше не тратить впустую ни секунды твоего времени, мой прекрасный, но отвратительный друг[21]. Скажу тебе вот что: версию о своей божественной идентичности я исключил сразу!
Ты, конечно, посетуешь, что я слишком тороплюсь снова стать заурядным, никудышным балбесом, и поэтому рискую навсегда лишиться шансов на молниеносный секс с миллионами юных незнакомок, только об этом и мечтающих? И что теперь, следуя твоей ущербной логике, мне не избежать безальтернативной для простых смертных процедуры свайпа вправо с последующими малоубедительными оправданиями, почему вместо сероглазого квотербека на свидание приползло щуплое убожество в майке с юмористическим слоганом, говорящим об интеллекте ее хозяина куда больше, чем вся его школьная писанина, вместе взятая?
Ну так приготовься услышать то, что никто и никогда не говорил тебе, и не скажет впредь: в твоих словах действительно есть крохотная толика смысла! Я ведь с самого детства чувствовал, что был рожден для чего-нибудь выдающегося, и хотя со-временем это ощущение понемногу убывало, но оно все еще не убыло настолько, чтобы отучить меня поглядывать свысока на сверстников, которые считают белыми привилегиями чисто вымытую шею и умение пользоваться расческой, мечтают (но трусят) подраться с полицейским, и переносят мелочные обиды с родителей, запрещавших им прилюдно ковыряться в пупке, на некие глобальные сатанинские полчища, в их убогом воображении чаще всего персонифицированные теми, кто на выборах почему-то голосует не так, как они.
Но, видишь ли, одно дело обзывать каких-то доходяг одновременно герантофобами и герантофилами, и совсем другое – отвечать за настроение каждой тихоходки, живущей на каждом носу каждого жителя Небраски или Огайо. Понял, о чем я? Слишком много возни!
И если уж на то пошло, я вообще не собирался обсуждать здесь с тобой то, что наплел мне поверенный. Открою тебе маленький секрет: в Америке не очень любят разглагольствовать о всяких странностях, ибо американцы – люди крайне практичные. Мы либо сразу начинаем измываться над чудиками вроде тебя, либо наоборот – нарекаем «особенными» и пичкаем высокомерным, ни к чему не обязывающим сочувствием до тех пор, пока ваш брат псих на стенку не полезет.
Что? Ах, ну конечно, насчет секса с незнакомками… Похоже, что ты сам никак не можешь обойтись без комплекса всемогущего бога и страницы в «Тиндере» с прифотошопленным «Ролексом». А разве не правильнее было бы набраться мужества и сразу пригласить понравившуюся девушку к себе домой – туда, где на самом видном месте висит диплом доктора медицины, напечатанный на том же принтере, что и аттестаты тех дураков – чтобы вместе с ней полюбоваться на заплесневелый грейпфрут в твоем холодильнике, уверяя ее, что это новая разновидность Penicillium notatum, который завтра спасет популяции целых континентов?
21
Речь идет, разумеется, об извращенце из первой главы по имени Густав Х. Крюгер из Клайнстофзидлунга, Нижняя Саксония – единственном читателе, оставшимся со мною в эту тяжелую минуту. Я называю здесь его настоящим именем только потому, что солгав на сей счет, я бы преждевременно развенчал миф о непогрешимости автора, отчасти лишив интриги и все это повествование. (Прим. авт.)