Сначала Моча отрицал сам факт этой махинации; затем сулил всяческие кары тем, кто посмел усомниться в его беззаветной преданности звездно-полосатому Стягу Свободы; потом взывал к голосу разума, уверяя, что в реальной жизни использование такого количества мочи создало бы немыслимые логистические проблемы и сделало бы аферу попросту нерентабельной – все было напрасно.
Сейчас он находился на предпоследней стадии приятия неизбежного – пребывал в депрессии, лишь изредка реагируя на особенно острые шпильки: «Это б-была обыч-ч-ная ц-це-о-два, п-подонки, сам-м-мая об-бы-бычная ц-це о д-два…»
– …Привет, парни! – сказал я.
– Скользкий! Где ты б-был? – хохотнул Эрни Ланца – А то м-мы с-с ног сб-бились…
– …ноч-ч-чей не сп-п-пали… – добавил Бобби.
– …все п-переживали, все пис-с-с…
– …с-с-сали тебе пис-сь-сь…
– …сь-сьма, так б-было грустн-н-но, что аж моч-ч…
– …ч-ч-чи не было! – и оба разом загоготали.
– К-кому-то с-с-коро п-прид-дется пули из ж-жопы в-в-вытаскивать, – мрачно огрызнулся Моча.
Это вызвало новый взрыв хохота. Даже на лице Полколена я увидел некое подобие ухмылки, хотя плотоядный взгляд, которым он окинул мои колени, вогнал меня в легкую дрожь.
Беспечная атмосфера за столом была мне на руку. После прошлой игры насчет меня они совершенно не беспокоились. Наживка была проглочена, и сейчас все наверняка мысленно делили между собой деньги самонадеянного лошка. О моей истинной силе здесь знали только Мики и Подушка Тони. Однако я не сомневался, что оба держали язык на привязи, потому что в те дни, когда я выигрывал, Мики получал от меня по двадцать процентов с банка, а Подушка любил поболтать о чужих делах не больше, чем Джимми Хоффа – в его нынешнем состоянии.
За первые пятнадцать раздач я проиграл еще около десяти тысяч – несмотря на то, что видел их карты так же хорошо, как если бы держал их в руках. Даже сев за стол с незнакомцами, по-настоящему классный игрок поймет с первого взгляда, кто из них чего стоит, особенно, если ставки высоки. В этом смысле он похож на лису в голубятне. Наблюдение за мимикой оппонентов, изменениями тембра их голоса, положением головы и шеи, едва заметными подергиваниями рук позволит ему выявить в их поведении точные пропорции страха, решимости, жадности, надежды, радости и досады – короче, всего, что они испытывают, когда смотрят на свои карты.
С этими же все было куда проще: их воспитанием занимались канонические итало-американские mamme[31], и главным практическим результатом этого воспитания стало мимолетное, но отчетливо проявленное желание перевернуть стол и залиться слезами при виде четверки бубен вместо ожидаемой дамы треф.
Однако все это, увы, не относилось к Пельменю. Он был почти так же хорош, как и я, а кое в чем даже немного лучше – например в том, как не позволить залезть себе в голову. Это же касалось и его умения безошибочно интерпретировать скрытую логику любых действий игроков. Поэтому вместо того, чтобы начать рвать их на части, мне пришлось временно ссудить им еще семь штук, пока почти две трети колоды не были помечены россыпью точек и коротких разнонаправленных черточек, светящихся при взгляде сквозь мои особые линзы.
Даже с моей способностью кропить карты прямо во время игры – даром, который я оттачивал многие годы, опытный игрок вроде Пельменя мог заметить мои манипуляции. Чтобы этого не произошло, все наши предыдущие встречи я старался приучить их перестать обращать внимания на мою раздражающую манеру нервно теребить все, что попадалось мне под руку, а еще постоянно почесывать грудь и живот – места, в которых сегодня моя футболка была пропитана фосфорной краской.
Конечно, я мог бы «постараться получше» и обойтись без дешевого жульничества, унижающего мое мастерство, но письмо поверенного не оставило мне выбора. Эту игру мне ни в коем случае нельзя было проиграть.
– Ставлю все! – тихо сказал я и боязливо, но решительно подвинул фишки на середину стола.
Пельмень, только что поставивший двенадцать тысяч на пару из дам, удивленно мигнул. По складкам жира пробежала рябь. Я впервые увидел на его лице некоторое подобие эмоции.
– Отвечу.
Мы вскрылись. Два моих короля ему не понравились, но виду он не подал. Моча, сидевший на раздаче, выложил на стол три карты. Пиковый король, выпавший первым, не понравился кругляшу куда больше. Однако он сразу же взял себя в руки, достал из кармана жилетки небольшую золотую монету, стал задумчиво перекатывать ее с пальца на палец.
Еще в прошлый раз я заметил, что делал он это в тех случаях, когда появлялась вероятность, что куча его фишек может перестать быть такой кучной. Монета – не слишком редкий римский ауреус времен императора Юлиана, на котором с одной стороны был отчеканен его профиль, а с другой – фигура Фортуны с рогом изобилия, стоила, тем не менее, прилично (я это проверял) – чуть больше сорока тысяч.