Больная фантазия поверенного доставила нам обоим немало веселых минут. К счастью, самое неприятное из того, что он принуждал меня делать, давно стерлось из моей памяти. Уж не знаю как, но я каким-то образом забыл почти все, что происходило со мной до окончания начальной школы. Где-то на оборотной стороне моих теменных долей запечатлелись лишь самые безобидные примеры его изощренных издевательств.
Так, мне предписывалось одной только силой слова заставить циклопического школьного жлоба отдать мне свой ланч; за триста зеленых всучить Свидетелям Иеговы библию, «принадлежавшую самому Антону Ла-Вею[38]»; уговорить консилиум въедливых психиатров выписать мне пожизненное освобождение от занятий спортом из-за приступов падучей, доставшейся от моей прабабки – «боснийской герцогини»; швырнуть гнездо с осами в набитую злопамятными футболистами машину и прикинуться буйнопомешанным, избежав их возмездия – и так день за днем, ночь за ночью! Расскажи я в подробностях о своей тогдашней жизни какому-нибудь психологу – он уложил бы меня на кушетку из соломы и поджег бы ее из чистого сострадания!
Но один случай я запомнил особенно хорошо. Мне было как раз чуть больше десяти, и мы с поверенным часто переезжали с места на место, скрываясь от его бывших коллег. Уже некоторое время я усиленно работал над образом маленькой белой надежды гангстерского хип-хопа и страшно гордился собой после того, как мой речитативчик прозвучал в эфире одной не в меру чадолюбивой радиостанции в Филадельфии. Свой гонорар я потратил на прокачанные «Эйр Джорданс», мои пальцы были противоестественно растопырены, чтобы не поцарапались бриллианты моих рэперских перстней, и чувствовал я себя так, словно только что отказался расписаться на грудях у самого Эминема.
Было около трех ночи. Мы с поверенным заехали по какой-то его надобности в Балтимор. Я, вроде бы уже приученный им всегда быть настороже, залюбовался особенно живописными руинами и вдруг услышал, как отстегивается мой ремень безопасности. Спустя секунду я уже лежал посредине улицы, с удивлением глядя вслед нашей быстро растворяющейся в темноте машине.
Все произошло так быстро, что я не сразу осознал пикантность своего положения. Этой ночью я был единственным светлым пятном в самом центре квартала, по сравнению с которым Бруклин восьмидесятых показался бы средоточием гламура и человеколюбия. Со всех сторон ко мне фирменной пружинной походкой подтягивались местные. Свой скепсис по поводу сегодняшнего выбора моего камердинера они выражали десятками разнообразнейших способов. Мне не понравился ни один из них. Я попробовал применить свои навыки, но быстро сообразил, что их рифмы были ни чета моим.
Как это теперь часто случается, апроприация закончилась экспроприацией. Единственное, чего я смог добиться – это убедить их оставить мне трусы и носки, чтобы они согревали меня в этот ранний осенний час. Обращаться в полицию мне строго воспрещалось, а все, что я помнил о мотеле, в котором мы остановились – его лаконичное и выразительное название: «Мотель». Мне придется изъять из публичного доступа подробный отчет о том, как я провел следующие несколько часов, иначе вы, «дорогие мои»…
– Это ты сейчас к кому обращаешься?
– Это я пытаюсь объяснить твоим «читателям», кто ты вообще такой. И объяснил бы, если бы меня не…
– О-о, прости! Не сразу заметил твои ехидные знаки препинания. Появление которых я могу объяснить только тем, что ты по мне соскучился? А, Чеп?! Нет, лучше не отвлекайся. Боюсь упустить нюансы… Ведь все дело в нюансах, чувак! Из-за того, что я слишком невнимательно слушал эту историю предыдущие четыреста раз, когда…
– Захлопнись!
– «…ответил он, и с этого мгновенья его жизнь наполнилась беспросветным одиночеством, которое изредка разнообразил предсмертный хрип очередного замерзающего путника на пороге его убогой хижины».
Я сердито затянулся сигарой. Ну уж нет! Сегодня этой генитальной блохе не удастся сбить меня с толку. Потом, я помнил о важнейшем моменте, на котором настаивал поверенный: «Еще раз повторяю: перед тем, как твой персонаж вступит в игру, тебе необходимо пересказать ему всю историю его создания. Он наверняка будет отчаянно сопротивляться, потому что пока его единственный мотив – категорическое отрицание того, что он был придуман кем-то другим».