Действительно, нет! Онегина учил «убогий аббат». Стоп, стоп, стоп!!! Как может аббат быть «убогим»? Придется на короткое время поселиться в церковную историю Франции XVIII века.
На протяжении многих веков (с V по XVIII) статус аббата очень изменился. Вначале это был высокий титул настоятеля монастыря (аббатства). Постепенно статус аббата стал понижаться, аббатами к XVII веку даже стали называть всех молодых людей любого церковного звания. А в результате французской революции многие священники, спасаясь от гонений, бросились искать места, где можно прокормиться и защититься от атеистической власти. Многие из них бежали в Россию. Во-первых, став учителями французского языка детей из богатейших дворянских фамилий, они обретали хоть какой-то статус. Во-вторых, становились менее «убогими» (одно из значений этого слова во времена Пушкина означало «бедный»). А учитель-француз, да еще аббат, звучало престижно для нанимателей. Вот так за словосочетанием «Monsieur l’Abbé, француз убогой» стоит важный момент истории Франции. Учителем Онегина был бедный бежавший из Франции аббат.
И как после такого образования у Онегина с французским? После уроков с учителем, которого «прогнали со двора». А вот как:
Опять странность! Значит, научил «француз убогой»? Шутя?
Да так, что Онегин стал одним из достойнейших представителей высшего света.
Может быть, зря прогнали Monsieur со двора?
Здесь Пушкин явно что-то недоговаривает. И здесь мы можем только догадываться. Даже бежавший от революции униженный революционной властью священник так или иначе напитывался «страшными» идеями свободолюбия.
Опять парадокс и несостыковка? Да нет, здесь все проще… цензура!!! Прогнали, и все! Пока не напитал парня (Евгения) «свободой, равенством, братством».
А кто учил Онегина «легко танцевать мазурку»?
Уж не Madame ли за столь короткий срок?
Ведь больше об учителях нигде не упоминается. Не было? Нигде больше не учился? Или даже не стоит упоминания? Вернемся к тексту:
Вот это да! Это что, действительно роман? Четыре строчки про отца, еще несколько строк про учителей. Ни одной про мать!
Первые строчки пятой строфы – эпиграмма на русское образование и воспитание:
Остальное – вывод «экзаменаторов», то есть света.
И вновь эпиграмма:
Можно ли утверждать, что автор в своем РОМАНЕ очень серьезно и глубоко коснулся детства Онегина, жизни его отца? Да нет же! А вот образования КОСНУЛСЯ. Высшего света и его интеллектуального уровня КОСНУЛСЯ. И словно мимоходом вставил главную строчку, абсолютно не для цензуры, о собственной ссылке. Но строчка так незаметна в калейдоскопе событий, что вряд ли цензура будет ее вымарывать. И не вымарала-таки!!!
НО ВРЕДЕН СЕВЕР ДЛЯ МЕНЯ!!!
(А про педанта уточню, что во времена Пушкина это слово значило что-то вроде современного «умеет пустить пыль в глаза».)
3
Итак, после первых четырех строф нам ясно: Онегин – циник, радуется смерти дядюшки, учился «чему-нибудь и как-нибудь», у него было два учителя (согласно тексту), несмотря на то что француз «учил его всему шутя», Онегин прилично говорил по-французски, отец его был… впрочем, перечитайте четыре строчки о том, как он промотал все свое состояние, поскольку жены у него словно и не было, некому его удержать, не позволить растратить все состояние. (Допущение автора, поскольку в тексте романа не существует упоминания о матери Евгения.) Ох, Александр Сергеевич! Почему не написал, к примеру, о том, что мать Онегина умерла в родах? Тогда хоть что-то было бы ясно в дальнейшем поведении лишенного материнской любви героя. А если бы не дядя, который оказался «самых честных правил» и оставил племяннику наследство, пришлось бы Онегину работать и, как говорится, «в поте лица» зарабатывать свой хлеб.
1
Хорошие люди редки: едва ли их наберется столько же, сколько ворот в Фивах (то есть семь. –