Между тем Александр сначала скептически, потом с осторожностью, а затем и с напускной шутливостью прислушивался к Евиным рассказам про её бабок, про то, как всё в этом мире устроено. Однажды он ей сказал: «А ты докажи! Завтра очередной суд. Можешь сделать так, чтобы меня восстановили?»
– Нет конечно, – быстро ответила Ева, – а даже если бы и могла, то всё равно бы не стала.
– Это почему? – уже со злостью спросил Александр.
– Я не могу. Мне нельзя. И давай больше к этому возвращаться не будем. Не по назначению меня хочешь употребить. Вот статьи в твою защиту – это всегда пожалуйста!
Ещё несколько раз Александр заговаривал с ней об этом. Ева честно пыталась объяснить, почему нельзя. Но так и не сумела.
– Во-первых, потому что ты будешь продолжать работать на войну, и я видела её результат, до сих пор под впечатлением. Во-вторых, потому что твои гранатомёты попадут к «Хезболле», а я этого не хочу. И многие другие тоже не хотят. И эти многие тебя убьют, и я останусь без тебя. А так ты худо-бедно жив. И в-третьих, если я буду этим пользоваться в своих мелкошкурных целях, то кончится это для меня плохо. Так понятно? Помнишь: «…Если будут они вызывать мёртвых или волхвовать, да будут преданы смерти»[15]? И с ветхозаветных времен ничего не изменилось.
Ева первый раз высказалась откровенно. Без обиняков. Её несло, и уже в процессе она поняла, что Саша уйдёт. Вот прямо сейчас встанет и уйдёт.
Но он не ушёл. Они сидели в каком-то ресторане, он крутил салфетку, не притрагиваясь к еде. Тогда Ева попыталась исправить ситуацию.
– Раз ты попросил меня что-то сделать, значит, ты веришь, что мы состоим не только из тушки, а материалистом просто притворяешься. А коли так, то ты, наверное, чувствуешь, что несёшь ответ за всё, что ты делаешь. Закон сохранения, понимаешь? Твой заводик делает осколочные бомбы, кроме гранатомётов. Не спорь, я в интернете видела. Представляешь, ты теперь связан со всеми, кого ранили эти осколки.
– Если твоей логике следовать, то Калашников связан со всеми, кого убили из его автомата.
– Есть нюансы, но в целом – ДА. Но ты думай лучше не про Калашникова, а про Сахарова.
– Зря ты женщиной прикидываешься, Ева, тебе не идёт.
– А кто я, по-твоему?
– Кассандра. Но закомплексованная.
– Почему?
– Вот оно тебе надо? Встретила мужика хорошего, держись за него. Будь с ним заодно. Тогда, глядишь, он бы на тебе женился. А ты меня жизни учишь. Как будто лучше меня её знаешь. Но мужик-то тебе нужен, это мы видели!
Ева заледенела. Она не ожидала, что дискуссия перейдёт на такой обывательский уровень. Что Саша её так прост в сердцевине своей. Пауза затягивалась. Наконец Ева уже совсем по-другому спокойно сказала:
– Хорошо, давай на этом языке разговаривать. Ради чего ты стараешься? Что тебе нужно, Саш? Слава, деньги, власть? Чтобы сильные мира сего с тобой считались, уважали тебя? Чтобы про рукопожатие Абдаллы повторять без конца, как заезженная пластинка? Ради этого ты готов жизнью пожертвовать?
– Чтобы я сам себя уважал, прежде всего.
– И что, осколочные бомбы твоему самоуважению сильно способствуют?
– Думаю, продолжать нашу дискуссию бессмысленно. Если хочешь и можешь помочь, помоги завтра выиграть суд. Не можешь – ну и нечего мне здесь нотации читать.
Ева поняла, что её поставили перед конкретным выбором. И что её не любят, по крайне мере, так, как ей мечталось. И что она сама виновата: зачем вообще рассказала Саше что-то про материи, слишком далёкие от его жизни. И этот момент рано или поздно должен был наступить, и Ева это знала и оттягивала его, как могла. Понимая всю бессмысленность слов, она всё же сказала:
– Я люблю тебя. Я буду тебя оберегать, как сумею. А ты уж сам решай, нужна я тебе такая или нет.
С тем и разошлись.
Александр остался один. Он злился, и в голову ему лезли всякие мысли. На самом деле слова Евы в какой-то степени своей цели достигли. Ему почему-то вспомнился один разговор с отцом.
Когда Саша окончил школу, ему страстно хотелось иметь мотоцикл. Он очень надеялся, что родители ему подарят за поступление в Бауманку. Он намекал, и не раз. Однако отец был, как всегда, суров и сказал: «Давай-ка ты в жизни всего будешь добиваться сам. Заработаешь – купишь».
Потом воспоминания унеслись уж совсем куда-то в детство. Ему было лет шесть, он упал с дерева, ничего, слава богу, не сломал. Но поцарапался. Было больно, текла кровь, мать промывала ранки, утешала его и целовала. Тут пришёл отец и разогнал их – нечего с ним сюсюкать, мужика надо растить, а не бабу. Ещё и подзатыльник дал. На самом деле отцовская суровость скрывала за собой обычную ревность. Когда он в своём детстве падал, его-то никто не целовал – на него орали или хуже!