Собрав в кучку всю ту скудную информацию, которая застряла в памяти, она позвонила своему «источнику» в органах. Был у нее один такой знакомый в МУРе, майор, который периодически сливал ей последние новости в надежде на доступ к телу. Еве каждый раз виртуозно удавалось удержать отношения на грани.
На этот раз она попросила пробить Михаила Леви. Ева точно помнила хронологию его рассказа. Когда она была на первом курсе, он заканчивал. Исходя из этого, она и назвала даты плюс-минус два года.
Ответ, который через пару дней дал муровский знакомец, её насторожил. Да, такой человек репатриировался в 1986 году и был лишён гражданства СССР. Но он никогда не учился в МГУ: ни на истфаке, ни на каком-либо другом факультете. Старательный майор даже не поленился отсканировать его выездные документы. Но на чёрно-белой копии фото получилось расплывчатое, и совершенно невозможно было понять, то ли это Миша в юности, то ли кто-то другой.
Между тем у Евы с Михаилом назрело новое свидание. Ева, может быть, даже чуть-чуть пришпорила события, потому что у неё накопилось много вопросов. Михаил подзадержался в Москве по делам своей фирмы и даже снял небольшую квартирку в районе Сокола. Ева приехала к нему, решив, что поговорят они после любви. Михаил приготовил ужин, запёк рыбу в соли с какими-то невероятными специями и белым вином. Всё было просто чудесно. Но Еву мучили подозрения, она волновалась и не стала следовать намеченному плану.
– Напомни мне, Миша, в каком году ты эмигрировал?
– В 1986, а почему ты спрашиваешь?
– И ты учился, как и я, на истфаке?
– Да, а что такое? – уже, казалось бы, удивлённо спросил Моше.
С Евой между тем происходило нечто странное. У неё вдруг перехватило дыхание, и она с трудом и свистом начала бороться за воздух. Моше с испугом смотрел на неё. Когда-то давно, в детстве, после смерти бабушки, у Евы были несколько раз приступы астмы. Но потом она их переросла, как говорили врачи. То, что сейчас с ней происходило, очень напоминало те приступы. Она задыхалась.
– Астма, – просвистела она, хватая ртом воздух. – Скорую!
Моше вскочил, принёс чайник с кипятком из кухни и бросил в кружку какую-то траву, по виду и запаху похожую на анашу. Поднёс чашку к Евиным посиневшим губам и приказал:
– Пей.
Обжигаясь и продолжая кашлять, Ева сделала несколько глотков. Тем временем Моше свернул самокрутку и стал обкуривать Еву. Сначала это усилило спазмы, но очень скоро её стало отпускать. Моше взял её на руки и отнес в спальню. Ева с наслаждением дышала. Так висельник, которому посчастливилось, потому что верёвка оказалась гнилой, заново учится дышать, прижавшись спиной к земле.
Ева постепенно успокаивалась. Она уже забыла про свои вопросы, но Моше не забыл. У него не было готовой легенды на этот случай, и он начал импровизировать.
– Тебе лучше? Отличная анаша! Я курю на ночь, если не могу заснуть. Я не защитил диплом, если ты об этом спрашивала. Не было времени. Мы должны были быстро уехать, вся наша семья. Дед умирал в Израиле. Надеялись успеть попрощаться.
– А как получилось, что твой дед оказался там, а вы все здесь?
– О, это долгая история, но если хочешь, я её тебе расскажу. Мой дед Иосиф был великий человек. Теперь таких не делают. Он из семьи раввина. У него были ещё брат и сестра. Он с отцом уехал в Палестину в самом начале XX века. Брат и сестра остались здесь, и следы их потерялись. Он был сионист. Сначала защищал мошавы от разбойных арабов, а потом сам Жаботинский послал его на переговоры с Петлюрой. Ты, как историк, должна знать, что Жаботинский хотел защитить украинских евреев от погромов во время Директории. Он хотел договориться с Петлюрой о создании отрядов еврейской милиции для защиты. Но ничего из этого не вышло. Однако дед съездил к Петлюре, договор подписал и потом тоже выполнял поручения Жаботинского, связанные с Советской Россией.
– Какие? – спросила Ева.
Моше продолжал блестяще импровизировать. Что-что, а историю сионистского движения он знал отлично.
– Была такая организация Помполит. Возглавляла её первая жена Горького Екатерина Пешкова. Эта организация занималась помощью политзаключённым, можешь себе такое представить? В Советской России! После гражданской войны, когда были страшные погромы, очень много евреев хотели уехать в Палестину. Но! После 1918 года уехать стало очень сложно. Сионистские организации в России признали контрреволюционными в двадцать втором году. И активистов начали преследовать как контрреволюционеров. В том числе и из-за этого подписанного с Петлюрой договора. Но в двадцать четвертом году вышло послабление. Им предлагали на выбор: на три года в Сибирь или сразу в Палестину. Естественно, все радостно рванули в Палестину. Но эта лафа скоро закончилась. И с двадцать пятого года они должны были обязательно отбыть три года ссылки. А уж потом на Землю Обетованную. В это время дед работал в Гистадруте[19]. Они запрашивали в Лондоне разрешение на въезд для русских евреев, потому что тогда это была английская подмандатная территория. А потом вместе с Памполитом и Пешковой делали паспорта ссыльным. Паспорта были дорогие. Деньги надо было добывать у богатых еврейских общин за границей. Уже тогда Россия поняла, что может дорого торговать своими евреями. Дед так и курсировал между Палестиной и Россией. Женился здесь на моей бабушке. Родился мой отец. Только вот однажды дверца эта прикрылась. Аккурат в 1934-м. И дед с семьёй застрял здесь, в России.