Ах, Мириам, Мириам – святая душа! Даже если намеренья чисты, когда крадёшь огонь у Господа, будь готов к судьбе Прометея. Ей казалось, что она исполняет волю Всевышнего, отчётливо прозвучавшую в её сердце, но она забыла, что каждое праведное действие возбуждает такую же или бо́льшую силу противодействия вселенского Зла и праведник гибнет в праведности своей[25].
Но Беньямин узнал обо всём только вечером. Потому что утром, выбежав из гостиницы, он столкнулся с городовым Григорием Погоржельским, которому он изрядно заплатил накануне, и тот замахал на него руками. «Сидите в гостинице, господин раввин, и не высовывайтесь!!! Вы мне заплатили, чтобы вас не тронули, но если вы будете разгуливать по улицам, я ни за что не ручаюсь».
– Но где мне искать мою жену?
– Нельзя вам в квартиру, там беспорядки, толпа-с. Погибнете. Уже есть убитые. Сидите в гостинице, господин раввин. А я попробую что-нибудь узнать.
С тем и ушёл.
Что оставалось делать Беньямину? Из гостиницы он пытался телефонировать всему городскому начальству, но господин губернатор оба дня 6 и 7 апреля провели за картами и водкой и не изволили брать трубку, а полицмейстер Ханжонков разъезжали по улицам верхней части города и делали праздничные визиты.
В это время в городе на Новом базаре происходил разгром лавок и питейных заведений. Появились первые раненые и убитые.
К чести Беньямина, в поисках жены он всё-таки попытался дойти до своего квартала. Но ему пришлось повернуть назад. Потому что погром расширялся, охватил прилежащие к базару улицы – Купеческую, поднялся на Подольскую и, набирая силу, затопил всю нижнюю часть города – Николаевскую, Харлампиевскую, Екатерининскую улицы, район старого рынка, прилегающие к нему улочки и переулки, сплошь заселённые евреями, и на улицах Азиатской и Ставриевской (в прошлом Еврейской улицы, потом Кагульской) достиг апогея. Началась резня. Пьяная бесчинствующая толпа убивала евреев разными способами: их сбрасывали с крыш, разрывали крючьями, втыкали иголки в нос и горло, женщин и девочек насиловали.
На следующий день 8 апреля в три с половиной часа губернатор Раабен передал командование начальнику гарнизона генералу Бекману с правом применить оружие. Солдатам гарнизона были розданы патроны, свежеиспечённый комендант города генерал Бекман приказал приступить к арестам, и в течение двух часов погром прекратился.
Когда вечером 8 апреля Беньямин добрался до своего дома, окна там были выбиты, рамы сорваны, печи разрушены, от мебели и посуды остались осколки. Листки из священных книг валялись на полу, горы пуха лежали во дворе и кругом дома, пух носился по воздуху и устилал деревья, как иней.
Мириам он нашёл на пороге, и то, как она лежала, не оставляло сомнений в произошедшем. Она ещё была жива, когда Беньямин наклонился к ней, чтобы опустить юбку, и прошептала: «И рассеет тебя Господь…» Глаза её закрылись. Уже ничто не было важно. Мириам умерла.
Беньямин лёг рядом с ней, прижался к ней всем телом в последний раз. Она была ещё теплая, пять минут назад она ещё дышала. Он понял, что никогда больше не почувствует этого тепла, и ему сделалось так холодно и страшно, как никогда не бывало в жизни. И ещё он вспомнил, как хотела она остаться со всеми… Вот и осталась.
Лежит в пыли Рав Беньямин, в пуху лежит, обнимая мёртвую жену. И только крутится у него в голове её последний шёпот. Лишь начало стиха успела Мириам произнести: «И рассеет тебя Господь…»
Что происходило дальше, сколько он так пролежал, обнявшись с мёртвой женой? Ночью Борух, старшенький сын, их нашёл. Закусив губу, он отрывал отца от мёртвой матери. Потом влил в него некошерной водки.
Беньямин всё вспоминал последнее, что Мириам успела произнести. Он был уверен, что всё расслышал и понял её правильно: она прокляла погромщиков. Но Мириам говорила о другом. Она произнесла начало стиха: «И рассеет тебя Господь по всем народам, от края земли до края земли, и будешь там служить иным богам, которых не знал ни ты, ни отцы твои… Сынов и дочерей родишь, но их не будет у тебя, потому что пойдут в плен»[26]. В момент конечной смертной муки она прозрела судьбу своей семьи, а может быть, и всех российских евреев.
Борух появился только ночью, потому что уже в первые часы погрома полиция окружила места, где собирались бойцы самообороны; их разоружили и арестовали. Отпустили только вечером 8-го. Борух нашёл отца, лежащего рядом с матерью и обнимающего её. Боль была слишком сильна, и, чтобы не чувствовать её, Борух стал думать о мести. Они сидели рядом с Мириам до рассвета.