Эвмесвиль

*

Применительно к моей теме выбор места может — на первый взгляд — показаться ошибочным. По воскресным дням, до полудня, Унтер-ден-Линден производила на меня такое впечатление, будто столица заселена наполовину солдатами, наполовину же — обывателями. Караульные двигались к замку и к Бранденбургским воротам, переходя на печатный шаг, едва на горизонте показывался какой-нибудь высокий военный чин в галунах; по средней полосе из Тиргартена после утренней верховой прогулки возвращались кавалеристы. Со стороны Мауэрштрассе от церкви Святой Троицы шли господа в высоких цилиндрах и дамы с рукавами-буфами; проповеди Шлейермахера[375] все еще привлекали прихожан. Воздух в Бранденбурге сухой; Шеллинг разочаровывал многих, Шопенгауэр же разочаровался сам.

Я направлялся не к дворцу на Шпрее, хотя с удовольствием посетил бы монарха в его частных апартаментах. Здесь мы опять сталкиваемся с различием между анархистом и анархом: анархист преследует верховного правителя как своего злейшего врага, тогда как анарх относится к правителю по-деловому нейтрально. Анархист хочет убить монарха, тогда как анарх знает, что мог бы его убить — — — но не исходя из общих соображений, а лишь по приватным мотивам, ежели бы таковые имелись. Если анарх является еще и историком, то в документах, касающихся жизни монарха, он найдет первоклассный источник — — — для изучения не только процесса принятия политических решений, но и типичной для эпохи структуры. Ни один фараон не похож на другого. Однако каждый из них отражает свое время.

*

Анарх может непринужденно возражать монарху: он чувствует себя равноправным и среди королей. Этот его основополагающий настрой передается и властителю, который не может не оценить открытый взгляд собеседника. Так возникает взаимная, благоприятствующая беседе симпатия.

Я хочу здесь бегло коснуться внешних поведенческих форм — например, формы обращения к другому. Столь ли уж необходим был наглый тон Гервега по отношению к королю[376]? А немецкие националисты, которые, прежде чем войти в зал заседаний Венского конгресса, намеренно пачкали себе сапоги? Все это лишь выражение зависти и затаенных обид…

Люди любят, когда к ним обращаются как к личности — называя фамилию, или имя, или ласкательное прозвище, не забывая упомянуть титул или ранг. Скажем: государь, ваше превосходительство, господин доктор, монсеньор, товарищ Майер, моя сладкая кошечка… «Только титулование может вызвать их доверительность»[377] — это дает встрече хороший старт. Меттерних был мастером подобных оттенков.

«Каждому свое»[378] — не худшая из прусских максим. Анарх же, поскольку знает, что не утратит это «свое», может добавить к нему еще и толику иронии.

*

Разговор, который я охотно завел бы с королем, касался бы одной из возвращающихся в истории фигур — а именно крушения идеала при столкновении с могущественным духом времени, заставляющим этот идеал деградировать до иллюзии. Упомянутая повторяющаяся фигура принимает вид романтической интермедии, разделяющей исторические сцены.

Я знал, что король тщательно изучал сочинения Доносо Кортеса[379], который вскоре после того был аккредитован им как поверенный в испанских делах. Испания — один из важнейших оплотов реакции, как Англия — оплот либерализма, Сицилия — тирании, Силезия — мистики и так далее. «Кровь и почва» — — — этот лозунг воодушевил многих тупоголовых болванов, а другим болванам дал повод насмехаться над ними.

В идеале этот автор и король были едины: в идеальном представлении о христианской короне, которой уже угрожал недавно заявивший о себе атеистический социализм. И оба видели в либерализме пособника этого опасного движения или, если воспользоваться выражением Сен-Симона, — chausse-pied, рожок для обуви новых титанов, грядущих хозяев мира.

Только испанец обладал большей дальновидностью, чем прусский король: он видел на сто лет вперед и осознавал неизбежность крушения священного порядка — — — его исходная позиция была позицией не идеалиста, а человека отчаявшегося.

«Je marche constamment entre l’être et le néant»[380]. Это стало современным лишь через сто лет. Наряду с обычными преувеличениями у ультраправых и радикалов порой находишь хрустальные осколки — например, указание на то, что упразднение легальной смертной казни как бы дает сигнал к нелегальному истреблению противников.

375

…проповеди Шлейермахера… Ф. Д. Э. Шлейермахер (1768–1834) — знаменитый немецкий философ, теолог и проповедник.

376

…наглый тон Гервега по отношению к королю? Георг Гервег (1817—1875) — немецкий революционно-демократический поэт и публицист (сборник «Стихи живого человека», 1841). Осенью 1842 г. Гервег предпринял поездку по Германии с целью вербовки сотрудников для «Немецкого вестника» — журнала с младогегельянскими тенденциями, который он собирался издавать в Цюрихе. Эта поездка превратилась в непрерывное триумфальное шествие: его принимали как национального героя; особенно чествовали поэта в главных центрах либерализма: в Кельне (кружок «Рейнской газеты» с Марксом во главе), в Дрездене и в Кёнигсберге. В Берлине Гервег столкнулся со «Свободными» (группа Бруно Бауэра); в конфликте между ними и Гервигом Маркс и Руге приняли его сторону; в Берлине же он имел аудиенцию у короля Фридриха Вильгельма IV. Но когда последний запретил «Немецкий вестник» в Германии еще до его выхода, Гервиг написал королю письмо, попавшее против воли автора в печать, и был выслан из Пруссии, осмеянный многими вчерашними друзьями.

377

«Только титулование может вызвать их доверительность»… Слова Мефистофеля, объясняющего будущему студенту-медику, как следует обращаться с дамами. В русском переводе H. A. Холодковского: «Ваш титул натолкнет на вывод ясный, / Что вы — искусник редкостный, прекрасный» (Гёте, «Фауст», сцена «Кабинет Фауста»).

378

«Каждому свое»… (лат. suum cuique) — классический принцип справедливости. Известность фразе принес римский оратор Цицерон (106—43 до н. э.).

379

…сочинения Доносо Кортеса… Хуан Доносо Кортес (1809—1853) — испанский мыслитель, журналист, государственный деятель и дипломат, политический реакционер. Под влиянием революционных событий 1848 года в Европе перешел на крайние правые позиции в политике, близкие таким мыслителям-традиционалистам, как Жозеф де Местр, Луи де Бональд, Томас Карлейль. К этому времени относятся его апологии сильному государству и католической церкви как опорам против «культа разума» и «демократического хаоса» — «Рассуждение о диктатуре» (1848), «Опыт о католицизме, либерализме и социализме» (1851). Доносо, в частности, интересовал вопрос о том, заканчивается ли «христианский эон» и что придет ему на смену. Он усматривал параллели между своим временем, с одной стороны, и эпохой римских гражданских войн и цезаризма — с другой. Кавалер ордена Почетного легиона, член Испанской королевской академии (1848). В XX в. воздействие Доносо Кортеса испытали Карл Шмитт, Эмиль Чоран, Николас Гомес Давила и другие мыслители-фундаменталисты. (На русском языке: Хуан Доносо Кортес. Сочинения. СПб.: Владимир Даль, 2006.)

380

«Je marche constamment entre l’être et le néant». «Я постоянно перехожу от бытия к небытию и обратно» (фр.). Высказывание Луи Габриэля Амбруаза Бональда (1754—1840) — французского философа, родоначальника традиционализма, активного политического деятеля периода Реставрации.