Таким образом, и секретарь ЦК КП Казахстана практически полностью одобрил выступление молодежной газеты. Это уже считалось официальным мнением Центрального Комитета. Всем стало понятно, откуда ноги растут, кто благословил газету. Одновременно стало ясно и то, что вопрос о снятии Е. А. Букетова с поста ректора КарГУ уже решен…
В свою очередь, это придало храбрости тем, кто раньше исподтишка пытался нагадить руководителю университета, оклеветать его, создать о нем отрицательное мнение, но эти наскоки прежде тормозились местным начальством. После выступления секретаря ЦК жалобщики воспряли духом, поняв, что теперь можно действовать без оглядки, более нахраписто. И они кинулись строчить доносы, не гнушаясь сплетнями и домыслами. Все они, кстати, отправлялись в ЦК КП Казахстана…
«Без сомнения, объективную оценку событий, роли отдельных личностей даст время. Не дело нам, уральцам, со стороны пытаться разобраться во взаимоотношениях, сложившихся между учеными северных и южных провинций Казахстана. Но если спросить мнение уральцев, знавших и участвовавших в развитии и становлении научной мысли на казахской земле, без сомнения, имя академика Букетова Е. А. они бы назвали в ряду талантливых сынов Казахстана К. Сатпаева, М. Ауэзова» — так однозначно выразил свое мнение о подвергнутом преследованиям Евнее Арыстанулы хорошо знавший его ректор Уральского политехнического института, профессор Станислав Набойченко в своих воспоминаниях.
Впрочем, и в Казахстане нашлись горячие головы, которые пытались развеять наветы на Е. А. Букетова, разогнать сгустившиеся над ним тучи. В архиве ученого хранится шестистраничное письмо-протест, написанное в мае того же года кандидатом экономических наук Б. Кажыкаримовым. Оно адресовано ЦК КП Казахстана и Карагандинскому обкому партии и озаглавлено: «Когда искажается истина». В письме приводятся красноречивые факты, начисто опровергающие все домыслы и измышления автора фельетона в газете Ю. Рощина. Не оставив камня на камне от статьи-пасквиля, автор с возмущением требует, чтобы автор этого опуса и редактор газеты за нарушение 36-й статьи Конституции Казахской ССР (в ней было сказано о праве гражданина на литературное творчество) предстали перед судом и понесли ответственность перед партийными органами…
Нам известно, что такие же письма готовились и в коллективах КарГУ и ХМИ: В. П. Малышев, Ж. Н. Абишев, Т. К. Кокетаев и другие собрали подписи сотен людей в защиту Е. А. Букетова. Они хотели направить свои протесты в ЦК КПСС, нашлись патриоты, готовые ехать в Москву, в редакцию «Правды» за справедливостью… Но сам Евней Арыстанулы, узнав об этом, не дал ходу коллективному заявлению (видимо, и вышеуказанному письму тоже), он строго-настрого запретил отправлять эти письма-протесты, заявив всем: «Литература — мое личное дело, и за свои творения я буду отвечать сам, более никто…»
И все-таки настоящим утешением для опального ученого в те дни стали письма-отклики его почитателей. Они поступали в редакции, в партийные органы, большинство — в ректорат КарГУ.
«Здравствуйте, тов. Букетов!
Хочу сказать Вам, что возмущен неприличной рецензией на Ваши записки. Выступление «Лен. смены» напомнило мне черные дни 1950/51 гг., когда в печати топтали ногами представителей казахской интеллигенции только за то, что они позволили себе иметь свою точку зрения. Я внимательно и с интересом читал «Записки научного работника» («Время светлой судьбы» — заголовок елейный и не совсем грамотный) и думал выступить с их критическим разбором, но решил подождать отдельного издания, так как показалось, что в журнальном варианте не обошлось без сокращений. В Ваших воспоминаниях многое мне понравилось. Я не знаю другой такой попытки рассказать о том, как мальчишка из аула поднялся к вершинам науки и при этом остался в чем-то мальчишкой — живо мыслящим человеком, свободным от той ложной этики, которая подчас рядит в академическую тогу надменную лень и сытую тупость.
По-настоящему обаятельны образы трудовых людей из аула, Ваших учителей, рассказывая о них, Вы углубляете и расширяете представления, с которыми пришел в советскую литературу Чингиз Айтматов. Да, пишете Вы художественно слабее, нет селекции фактов. Но не было на Вашу прозу жесткого и любящего редактора. Это особенно сказалось в той части записок, где Вы говорите о научной деятельности, об атмосфере исследовательских институтов. Здесь есть и аульное самолюбование — вот, дескать, как высоко Евней взлетел! Есть и слишком лобовые характеристики коллег…
Помните, Станиславский учил своих актеров: «Изображая лжеца, ищите, в чем он все-таки правдив; рисуя скупца, старайтесь выявить, в чем он щедр». Вам же в изображении ряда научных работников не хватает как раз доказательств и мотивировок, дающих объемность образов. Зато есть начало горькой правды, зато есть смелость, зато Вы там и здесь срываете эту самую академическую тогу с научной недобросовестности и безнравственности. Ах, как это необходимо нашей казахстанской науке! В общем, хочу, чтобы в эти неприятные для Вас дни Вы знали, что у Вас есть не только противники, но и сторонники. Верю, что Ваша работа над «Записками» будет продолжена. Сочетая способности «физика» и «лирика», Вы сможете рассказать о пережитом, о научных проблемах увлекательно и доступно. Верю: Вы можете представить веские доказательства того, что Ваш родной народ умеет рождать настоящих ученых, простых, веселых, неутомимых тружеников науки, не перестающих думать с получением первой же научной степени.
Возможно, Вы меня помните. В дни Вашего студенчества я заведовал отделом литературы в «Ленинской смене» и готовил к печати Ваши отзывы о книгах и театре. Вы тогда были просто — Женя. Желаю Вам бодрости и рабочего состояния.
А. Розанов, Усть-Каменогорск, 22 мая 1979 г.».
Автором этого послания был Андриан Сергеевич Розанов, сотрудник газеты «Ленинская смена» (в то время он работал собственным корреспондентом молодежной газеты по Восточно-Казахстанской области). Он был известен как смелый борец за справедливость, как бескорыстный и правдивый журналист. И на этот раз он остался верен себе. Видя явную гнусность, хотя должен был по долгу службы выражать солидарность с родной газетой, отстаивать «честь мундира», он не опустился до этого, сохранил свое лицо, отправив письмо в Караганду на третий день после публикации статьи Ю. Рощина…
Таких теплых, дружеских писем было немало. Беспрерывным потоком шли они все лето, осенью, а некоторые находили адресата даже и в следующем году.
После совещания работников высших учебных заведений, где Евнею Арыстанулы устроили публичный разнос, старый приятель К.[65], дождавшись его у выхода Дворца имени Ленина, пригласил в гости. Евней не хотел никуда идти, но этому человеку не мог отказать, тем более приглашал тот на дачу в горы, приютившуюся среди вечнозеленых тяныпанских елей, где воздух был чист и прозрачен и царили такой покой и тишина, каких ему давно недоставало.
Они взяли такси, через полчаса добрались до дачи. Хозяин, включив электрочайник, обратился к гостю:
— Байбише[66] моя сейчас больше беспокоится о внуках и внучках, чем обо мне. Подготовив все, что необходимо для ужина, как видишь, отправилась в город… Наверное, хотела, чтобы мы поговорили наедине, умница она, — улыбнулся К. и, чуть повременив, спросил: — Что ты предпочитаешь из спиртного? Я склонен к коньяку, тем более это знаменитый КВК[67]…
— Ну, тогда я присоединяюсь к тебе, — ответил гость.
65
«Медеу, я не возражаю, чтобы ты написал про нашу беседу без утайки обо всем, что я тебе расскажу сегодня, но прошу тебя не называть моего имени. Люди могут судачить, что я столько лет молчал, а когда дожил до старческого возраста, стал, мол, соловьем заливаться… Некоторые могут понять мою откровенность превратно. А я рассказываю тебе об этом только для того, чтобы ты правду знал. Да еще светлая память моего старого друга Евнея обязывает. Словом, включай свою аппаратуру…» — после такого уговора имя рассказчика я вынужден не упоминать, хотя его уже и нет среди нас.