Он уже понял, что друг студенческих лет хочет рассказать о чем-то давно наболевшем. Для того и пригласил в дачный домик. Несколько лет они не встречались вот так один на один, только в окружении знакомых. А вот так посидеть по-мужски, как в молодые годы, давно не приходилось, хотя они друг к другу тянулись. Но, что поделаешь, постоянно не хватало времени. А сейчас все было для такой задушевной беседы: первозданная тишина гор, сгущающиеся сумерки, простой и от души предложенный хозяином дастархан…
— Устал я сегодня от этой пустой говорильни, что от нее толку. Давай, Евней, воздадим должное этому благородному напитку! — поднял стопку хозяин.
— Давай.
Выпили залпом. Закусили.
— Как твои дела? Ты что-нибудь предпринимаешь для самообороны? Этот, как его, наш идеолог-секретарь сегодня тебя поддел, конечно, напрасно. Я заметил, что сидящие в зале отнеслись к его критике безучастно, аплодисментов он не дождался. И поделом ему! Эх, если бы кто-то еще выкрикнул: «Товарищ секретарь, это же клевета!» — вот вышла бы хохма, но, естественно, такого камикадзе не нашлось. Ему бы потом не сносить головы…
— О чем горевать? — встряхнулся Евней. — Придется слагать ректорские полномочия, но я об этом ни капли не жалею. Сброшу эту обузу и сразу полностью переключусь на науку, литературу. Я никогда не стремился к высоким чинам, наградам. Многие лопаются от гордости, удостоенные их. Прав был Гаврила Державин: «Осел останется ослом, хотя осыпь его звездами». Перо никто из моих рук вырвать не сможет, а я не отдам! А наука — для меня родная стихия. Ты когда-нибудь слышал, чтобы академик остался без работы? Ну, если не дадут снова директорствовать в ХМИ, тоже не обижусь, вернусь в свою лабораторию. Если в тридцать лет я мог многое стерпеть, то уж, наверное, в пятьдесят не потеряю рассудка. Мысли и знания остаются при мне, и я остаюсь все тем же Евнеем…
— Силен ты, молодец, гордый ты человек! Необузданный у тебя характер. Ты как строптивый конь в степи, привыкший к воле, — давний друг пришел в приподнятое настроение, аж похлопал в ладоши. — Иншалла[68], та дурацкая статья тебя не загнала в угол. Я искренне горжусь тобою! — Быстро наполнив рюмки, он бодро воскликнул: — Пью за твою несгибаемость, и хотя великий физик Паскаль сравнивал человека со слабым тростником, тебя, я вижу, не сломят никакие бури!..
— «Не пугай меня грозою, / Весел грохот вешних бурь! После бури над землею / Светит радостней лазурь», — Евней громко продекламировал начало известного всем стихотворения. — А ну-ка, скажи, чьи это стихи? Только быстро!..
— «После бури, молодея, / В блеске новой красоты, / Ароматней и пышнее / Распускаются цветы!» — продолжил К. — Иван Бунин, перевод нашего Абая. Черт побери, крепкая у тебя память, сто тысяч строк помнишь не только казахских, но и русских поэтов…
А я, хоть и профессор словесности, не могу с тобой состязаться. Феномен ты, ей-богу! Между прочим, можешь свой хлеб зарабатывать декламацией мировой поэзии…
Гость только пригубил коньяк. «Значит, не пьется ему, — подумал друг. — То, что сейчас он хорохорится, — это напускное, а внутри у него по-прежнему кошки скребут. Легко ли быть битым ни за что? Как его вывести из этого состояния?..»
На какое-то время каждый предался своим думам.
— В том, что эта статья написана по заданию, нет сомнения, — прервал молчание хозяин дачи. — Истинный автор не Ю. Рощин — другой… Ты знаешь об этом? — Евней неопределенно развел руками. — Но сначала выпьем еще по одной рюмке, сейчас я тебе раскрою на все глаза, только не падай! — поднял рюмку К. и, не дожидаясь гостя, залпом выпил, возможно, тем самым желая погасить свое волнение. А затем, пристально посмотрев на Евнея, тихо сказал: — Это подстроил тебе помощник первого секретаря, русский писатель… Мой информатор — большой чин из «Большого дома». Он тебе сочувствует, врать не будет. Помощник первого тебя совсем не знает, никаких дел ты с ним не имел. И как такой человек мог сделать такую подлость, не понимаю… Или было что-то между вами?
— Прошлой осенью, в конце года, мы с ним случайно встретились в вестибюле «Большого дома». Владислав Васильевич сам меня остановил, мы познакомились во время поездки Димеке в Караганду, тогда и немного побеседовали о литературных новостях…
— Что ты говоришь, значит, вы знакомы?
— «Как у вас дела?» — спросил тогда меня помощник. «Вроде неплохо, — ответил я, — кажется, мы с вами вместе подняли тираж «Простора», осенние номера журнала идут нарасхват». Может быть, мне не надо было говорить так. Дело в том, что его новая повесть «Закон Бернулли» была опубликована в том же 9-м номере, где печаталась вторая часть моих «Записок». «Вам понравилось мое произведение?» — пристал ко мне Владимиров. Видимо, он ждал, что я скажу что-то лестное о нем. Наверное, для него был очень важен мой положительный отзыв. Но я не оправдал его надежды, отделавшись общими словами. А он уже ухватился за отдельные мои мысли: «Евней Арстанович, напишите рецензию. А куда поместить, я скажу вам позднее…» Мне надо было сказать: «Подумаю», но, что поделаешь, я отказался: «Нет, Слава, я уже не пишу рецензий, давно отошел от жанра критики…»
— Эх ты, провинция! Сам же себе накаркал беду, — запричитал друг. — Он надеялся, что ты с радостью согласишься, ведь ему в Алматы никто ни в чем не отказывает. А теперь Владимиров затаил на тебя обиду. Говорят, что он очень злопамятный…
— Но что я сделал такого, чтобы он так мстил? Неужели он не понимает, что сказанное мною — комплимент. У него, думаю, для этого ума достаточно. Нет, батыр, твоя версия неправдоподобна. Я, вообще, не верю в то, что задание устроить мне пакости исходило оттуда, притом что в этом замешан помощник Димеке. Нелогично. Димеке — большой человек, и он на такие мелкие козни не пойдет. Тем более у меня к нему нет никакой ненависти…
(Восемь лет спустя, в начале 1987 года, этот вопрос в разгар всеобщей критики прежнего партийного руководства стал предметом обсуждения на пленуме обкома КП Карагандинской области. Председатель областной ревизионной комиссии М. Имашев с трибуны во всеуслышание заявил: «А что кунаевская компания сделала с академиком Е. Букетовым, крупным ученым, замечательным писателем, в котором они подозревали претендента на должность президента Академии наук? Это они ускорили его кончину, оклеветав, смешав с грязью руками помощника Кунаева — жулика Владимирова» — эти слова мы взяли из отчета с пленума из газеты «Индустриальная Караганда».)
Точно такое же обвинение предъявила ему через тринадцать лет (в 1992 году), поставив последнюю точку в этом спорном вопросе, республиканская газета «Кооперативные новости», опубликовав на своих страницах заметку «Это не «Записки». Это донос»: «Нам кажется, деликатность в таких принципиальных вопросах излишняя. Ведь автор этого доноса сделал всё, чтобы талантливая поэтесса Тамара Мадзигон молодой ушла из жизни. Молодым умер Анатолий Тарасов. После гнусного фельетона всем хорошо известного анонима погиб академик Е. Букетов…» И газета называет имя этого человека — Владислав Владимиров. А статья сопровождена вот такой редакционной аннотацией: «Как бы хотелось, чтобы В. Владимиров подал на «КН» в суд за клевету. Мы готовы отчислить любую сумму за экспертизу авторства доноса. Мы готовы выслушать показания множества свидетелей. Замечательный должен бы получиться процесс. Это был бы процесс над теми, кто пока ушел от заслуженного ответа…»)
— Ладно, Евней. Веришь, не веришь — дело твое… Я тебе скажу откровенно, в чем ты провинился, только слушай меня не перебивая… — продолжал хозяин. — Я недавно заново прочел твой очерк «Человек, родившийся на верблюде», тот самый первый вариант, опубликованный в московском журнале «Знамя». На это меня подтолкнули слова нашего доброжелателя из «Большого дома»… Все твои нынешние беды начались именно из-за этого очерка. Даже сегодняшние наскоки секретаря ЦК на тебя — тот же отзвук. Это только начало, самое плохое еще впереди. Ты уже уловил, как они ловко срежиссировали свои действия: сначала фельетон в массовой газете; теперь вот такая критика с трибуны республиканского совещания вузовских работников, а потом пойдут письма-доносы…