Что ж, на всякого гения довольно простоты.
С. 118 — Глаза уже свыклись с полумраком, и Ника увидел, что под бампером его массивного англичанина лежит девочка.
За несколько минут до этого дорожно-транспортного происшествия в большой чёрной машине, припаркованной в переулке по ту сторону арки, происходил такой диалог.
Мужчина (заканчивая разговор по телефону): …Понял. Будет отъезжать, дай знать. (Сидящей рядом девочке). Он спускается по лестнице. Сейчас выйдет. Ты готова?
Девочка (на ней тёмные очки): А по-другому как-нибудь нельзя?
Мужчина: Боишься? Да ты не жди, пока он на тебя наедет. Сама ударься о бампер, крикни погромче и падай. В подворотне темно, он не разглядит.
Девочка: Я не боюсь. Противно. Грех.
Мужчина: Тебя никто не заставлял. Сама решила.
Девочка: Сама…
Мужчина (с любопытством): Кстати, если не секрет, почему? Вчера ни в какую, а сегодня сама позвонила?
Девочка молчит.
Мужчина: Слушай, сними ты очки. И потом, на кой тебе наклейка на стекле? Пол-глаза закрывает. Отдери.
Девочка (мотая головой): Нет, она красивая.
Мужчина: Так почему передумала?
Девочка (очень тихо): Из-за ангела… Ангел мне явился.
Мужчина (пряча улыбку): А-а. Бывает. (Пищит телефон.) Это сигнал. Давай, пошла!
С. 130 — «Какой ещё ангел?» «Ко мне приходит. Ну то есть, пока только один раз приходил. — Саша мечтательно улыбнулась, глядя куда-то вверх и в сторону. — С золотыми волосами, сияющий».
Накануне вечером, поздно, Саша Морозова сидела дома на кухне и плакала. Снаружи давно стемнело, но света она не зажигала, лишь светилась лампадка у иконы, примостившейся в углу, между посудным шкафчиком и оконной шторой.
Саша плакала уже очень давно. Несколько раз принималась молиться, шептала что-то, глядя на бесстрастный лик Спасителя, но ни утешения, ни ответа ей не было.
Как открылась входная дверь, девочка не слышала. Во-первых, в эту минуту у неё начался очередной приступ рыданий, а во-вторых, может, он и не через дверь появился. Что ему дверь?
Только ощутила Саша некое колебание воздуха, уловила краем заплаканного глаза неяркий свет, вдохнула чудесный аромат (все это одновременно), повернула голову и увидела в коридорчике, шагах в пяти от себя, Божьего Ангела. Хоть было темно, но от ангела исходило золотистое сияние, и длинные волосы тоже посверкивали искорками, а глаза мягко лучились, и в протянутой правой руке (у ангелов она называется «десница») мерцала звезда. Одеяние у ангела было белое, длинное, а может и не было никакого одеяния, а клубилось белое облако. Не сказать, чтобы Саша так уж хорошо все разглядела, потому что темно, слезы в глазах, ну и потрясение, конечно.
Хотя чего потрясаться — ведь сама Спасителя молила какой-нибудь знак дать.
— Не страшись греха, — прошептал златовласый ангел. Его шёпот был легче дуновения ветра. — Я твой грех на себя возьму. Не о себе думай, о ближних.
Звезда в его ладони (то есть длани) ярко-ярко вспыхнула, так что Саша на мгновение ослепла. А когда снова начала видеть, ангела, конечно, уже не было, только покачивалась в воздухе золотистая пыльца.
Утром Саша каждую пылинку собрала, ссыпала на бумажку и под икону положила.
С. 166 — Впрочем, в ту сторону Фандорин старался не смотреть. Сдавленным голосом, едва шевеля губами, он начал: «Я давно взрослый, но про это никогда никому не рассказывал».[4]
…Сдавленным голосом, едва шевеля губами, он начал:
«Я давно взрослый, но про это никогда никому не рассказывал. Вроде глупость, ерунда, а не мог. Шок, перенесённый в детстве, не забывается… Хотя нет, один раз все-таки рассказывал — психиатру, и это было ужасно. Но психиатр не считается, у меня не было выбора… В общем, так. Мне было одиннадцать лет. Мы приехали погостить к тёте Синтии, в Борсхед-хаус, это её поместье в Кенте… Понимаете, я вырос за границей, в Англии… Ладно, это к делу не относится.
Хм.
У тёти Синтии было очень скучно. Она жила — собственно, и сейчас живёт — в старинном доме, среди огромного парка. Там всё очень чинно, чопорно, полный дом прислуги… Нет, это тоже неважно. Существенно одно: мне было одиннадцать лет, и я ужасно скучал.
Да.
От скуки подружился с двумя девочками, примерно моего возраста. Не то чтобы подружился — играли вместе. Больше ведь никого из детей не было. Одна была дочкой садовника, другая дочкой горничной…»
— Так-так, две цыпочки-лолиточки, — азартно подбодрил замолчавшего рассказчика Морозов. — Уже интересно. Валяйте дальше.
«Как звали вторую девочку, не помню, а дочку садовника звали Твигги. То есть это она сама себя так называла. В те годы у нас — то есть не у нас, а у них в Англии — была такая актриса и модель, очень модная. Смешная худышка, все по ней с ума сходили. И девочки все хотели быть, как она. „Twiggy“ значит „веточка“, и эта девочка, дочка садовника, была под стать имени — тощенькая такая, но бойкая. А подружка, наоборот, толстая, но робкая, рта почти не открывала, только хихикала. Твигги вертела ею, как хотела.
Обычно мы играли в нормальные детские игры. А однажды у меня в комнате Твигги предложила сыграть в «Freeze Game». В России такая игра тоже есть, мои дети играют. «Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три. Морская фигура, на месте замри». Кто водит, должен застыть на месте и ни за что не шевелиться, иначе штраф.
Твигги была озорная. Все время меня задирала, подначивала, дразнила чистоплюем и барчуком. Меня это задевало. Давай, говорит, сыграем на wild wish, у нас это называется «на американку», то есть на любое желание. Слабо, говорит?
Играть с ней на американку я опасался, но и трусом выглядеть не хотел. В общем, согласился. Сцепились мизинцами — был у нас такой ритуал — и дали честное слово от расплаты не увиливать.
Хм.
Сначала водила Твигги. Я сказал: «Freeze!». Она застыла. Толстушка начала громко считать до пятидесяти, а я, как положено в таких случаях, принялся корчить рожи, чтоб Твигги засмеялась и тем самым проиграла. Не подействовало. Попробовал её щекотать — терпит. Дунул в нос — ей нипочём.
4
Автор намеревался опустить этот рассказ, руководствуясь соображениями благопристойности, однако это было бы нечестно по отношению к читателю и главному герою. Зря, что ли, он вынес такую муку? Да и история-то, в общем, детская.