— Охотничьи ножи. Пятьсот комплектов.
— Странная благотворительность.
— Как говориться, ничего личного, только дело. Это доля прибыли артели «Стингер»[10].
— Чья, чья доля⁈
— У большевиков существует коллективная частная собственность. Например, артельная. Артель это на цивилизованный манер фирма. Но собственниками там могут быть только работники этой артели, без права передачи прав кому-либо другому.
— Какое извращение.
— Разумеется, за артелью стоит их ЧеКа. Но формально акционерное общество «Стингер транснациональ компани» зарегистрировано в Женеве с соблюдением всех законных требований. Я имел счастье разговаривать с их художественным руководителем, который даже не пытался скрыть военную выправку.
— Тот самый Виктор Сэмойлов?
— Да он.
— Я внимательно ознакомился с вашим отчётом, Сэмюэль, и мне показалось вы что-то не договариваете между строк. Расскажите мне всё, Самюэль. Ваши ощущения, ваши догадки. Вы очень опытный и проницательный человек, Сэмюэль, в суде вы не раз оставляли моих юристов с носом.
— Это мой долг гражданина.
— Я понимаю. Таковы правила игры. Но сейчас меня интересуют русские.
— Русские… русские верят, что победят. Я не знаю от чьего имени он говорил. Самого дядюшки Джо, главного чекиста большевиков Бериа или министра иностранных дел мистера Молотова… не знаю. Скорее всего самого Сталина.
— Почему?
— Слишком глубокий горизонт планирования. Мы обсуждали события, которые наступят в мире и через сто-двести лет.
— Интересно. Разумеется, большевики победят и наступит мировой коммунизм?
— Нет. Он считает, что доминировать будут Соединённые Штаты, а Советский Союз сможет держать достаточный паритет, чтобы США не решились начать большую войну. По крайней мере в ближайшие сто лет прямого столкновения, по его мнению, между нашими государствами не будет. Хотя он уверен, что будут стычки за влияние. Африка, Азия, Япония.
— Даже так. А что же будет через двести лет?
— Гонка за ресурсы. Арктика и Антарктика, Мировой океан и космос.
— Даже если допустить, что он прав, сейчас нас интересует менее отдалённое будущее.
— Майор Сэмойлов другой. Это трудно объяснить, но сразу бросается в глаза. Он практически не оперирует такими терминами, как коммунизм, мировая революция, пролетариат, классовая борьба. Мне приходилось общаться с марксистами, причём и с фанатиками, и с людьми, считающими себя интеллигенцией и весьма хорошо подкованными теоретически. Я знаю несколько уловок, когда, казалось бы, простые вопросы приводят собеседника или в бешенство, или в ступор. Естественно, я задал их и майору.
— И каков результат?
— Он просто отмахнулся. Отмахнулся от их классовой теории. Я всегда думал, что для большевиков их классовая теория как столп, как путеводная звезда, как… как…
— Как камень под ковчегом?
— Да! Совершенно верно! Мне пришлось собрать в кулак всю свою волю и весь опыт судебных баталий, чтобы не показать, как я растерялся. Но он не просто отбросил марксизм, не дав мне ничего взамен. Знаете, Якоб, что сказал мне этот молодой гой?
— Слушаю вас, Сэмюэль.
— Киевская Русь, Московия, российская Империя, Советский союз, Российская Федерация абсолютно не важно, как называется государство. Неважно какая экономическая фармация и политическая надстройка существует на данный момент. Важно, чтобы существовали русские, если хотите, советские, существовали, как суперэтнос всех проживающих на территории СССР народов. А будем живы — всё будет хорошо.
— Скажите, Сэмюэль, вам не кажется, что эта теория несколько похожа на… как бы это сказать…
— Сионизм? Майор так и сказал. Наши ответственные товарищи неизбежно поймут, что евреи такая же социально угнетённая группа, как пролетариат или крестьянство. Что с того, что некоторые евреи имеют капитал, это всего лишь защитная функция. А негативное отношение к жидам есть пережиток царизма и инерция мышления малообразованных слоёв общества. Нам государству пролетариата с будущим государством евреев дружит не только можно, но и нужно.
— Вы меня удивили, Сэмюэль. Но не говорят ли нам большевики то, что мы хотим услышать?
— Я не знаю, Якоб. Мне показалось, что Сэмойлов верит в то, что говорит. Да и сейчас я привёл его слова только в качестве примера нестандартного мышления.