Он опять перевел дух. Академики пребывали в трансе.
– Применяя понятие метавектора, – почти танцуя, Том обогнул образы, висящие в воздухе, – мы видим, что оно отрицает теорему Геделя[2] как непосредственный аналог отрицания однонаправленного энтропического времени в реальном пространстве.
Вопросов не было. Академики не выходили из транса, и Том полностью контролировал голограммы.
– Это возвращает нас к аргументам в пользу симметрии. Наше реальное космическое пространство начинается с крошечных участков, расширяется со временем до тех пор, пока не будет достигнут максимум, а затем сокращается еще раз почти до точки.
«Жемчужина, – думал он. – Какой простой образ!»
– Вселенная по существу имеет два источника во времени, которые развиваются навстречу друг другу, пока не встретятся. Два Больших Взрыва. Мы не можем знать, в какой половине космического жизненного цикла мы находимся.
Ему показалось, что молчание в зале стало каким-то другим.
– Это означает, конечно, что, пока Судьба остается, как всегда, высшей силой, физическая интерпретация сводится к тому, что космос начинается с максимального размера и сморщивается симметрично по двум направлениям, против течения времени.
Он вдруг понял: между лордами шел безмолвный обмен мнениями.
«Они даже не удивлены! – подумал он, краем глаза замечая жесты, которыми они обменивались. – Они уже знают все это. А может быть, и больше этого».
Понимание было ужасным. И тем не менее он продолжал:
– Теперь для метавектора Авернона, – Том постарался скрыть улыбку, поскольку только что открыл придуманный термин последующим поколениям, – необходима симметрия. Но симметрия не может быть нарушена в крайних положениях, в точке Большого Взрыва или Конечного Коллапса, в большей степени, чем в среднем положении. Таким образом, история вселенной должна выглядеть именно так.
Изменилось не только молчание академиков. Изменилось все.
Вселенная больше не была одной-единственной жемчужиной.
Она была длинной ниткой жемчуга, одна жемчужина нанизана за другой.
Каждая жемчужина была одним поколением видимой вселенной. Но она повторяла себя, снова и снова. Идентично?
Том не мог этого сказать: он не был уверен даже в том, что на этот вопрос смогут ответить метавекторы Авернона.
Это был истинный космический цикл, обнаруженный впервые.
– Известны два вопроса, волновавшие людей с древних времен, – продолжал Том. – Вопрос первый: будет ли вселенная расширяться всегда? Когда на этот вопрос был получен ответ: определенно нет, – древние задали следующий вопрос: меняется ли направление времени на противоположное, когда Вселенная начинает сокращаться? Насколько мы теперь знаем, да.
Величественным жестом Том убрал две сотни дисплеев, сохранив лишь один.
Осталась только повисшая в воздухе нитка жемчуга – космическое ожерелье.
– Итак, теперь перед нами встает вопрос номер три: тянется ли эта нитка в бесконечность или она замыкается, образуя петлю, как женское ожерелье?
Он был весь мокрый от пота, будто пробежал много километров.
– И вы, милорды, – он низко поклонился, – осведомлены гораздо лучше меня, чтобы ответить на этот вопрос.
Казалось, тишина длится целую вечность.
Том мог бы говорить и о других проблемах, о дюжине исследовательских вопросов, которые сами напрашивались на обсуждение. Но он сдержал себя, зная: кое-что надо оставить и про запас. Щурясь и позевывая, лорды выходили из состояния транса. Их серьезные лица казались затуманенными.
«Я без сил, – понял Том. – Но я превзошел себя».
Взгляды лордов начинали замечать окружающее.
Том снова поклонился, низко и с соблюдением всех тонкостей этикета.
«Пусть судят меня по этому сообщению», – подумал он.
И вышел из зала, гордо задрав голову.
Глава 37
Большая Ассамблея проводилась в предпоследний день Созыва.
«Экседра Конкордия» представляла собой огромный зал. Теоретические разговоры велись среди кружевных ажурных колонн из прекрасной белой керамики. Вокруг были расположены ряды псевдоразумных кресел. Над каждым из них был балдахин. На гобеленовые полотна были спроецированы парадоксальные триконки. Том скрашивал долгое ожидание тем, что отгадывал недостающие ячейки.
Он сидел высоко, почти в последнем ряду. Его темно-красное сиденье находилось с краю ряда. Над его креслом не было балдахина, и он не мог изменять форму сиденья по своему желанию.
Далеко внизу тринадцать дворян – десять Высших правителей, три Высшие правительницы – приветствовали собравшихся. Правители сидели на широких, плавающих в воздухе, кристаллитных скульптурах – сапфировых, фиолетовых или темно-красных грифонах с распростертыми крыльями и орлах. Скульптуры выплывали вперед в тот момент, когда доходила очередь выступать тому, кого они несли на себе.