У кастильских народов это чувство развилось столь сильно, что превратилось в необузданную страсть, чреватую самыми крайними и опасными последствиями, вплоть до самоубийства. Молодежь Буэнос-Айреса была одухотворена благородной идеей братства и общности интересов с Францией и Англией, любовью к европейским народам, неотделимой от любви к цивилизации, законности, литературе — всему, что завещала нам Европа, и всему, что во имя Америки разрушал Росас, отменяя европейскую одежду, европейские законы, европейские принципы правления. Эта молодежь, воспитанная на просвещенных идеях европейской литературы, искала в европейских противниках Росаса своих предков, своих отцов, искала, с кого взять пример, в ком найти поддержку в борьбе против той Америки, которую олицетворял Росас, — варварской, подобно Азии, деспотичной и кровавой, подобно Турции, преследующей и презирающей разум, подобно магометанству. Если оказалось, что результаты не соответствуют намерениям, в том не было нашей вины, и те, кто хулит наш союз, вряд ли могут похвастать, что им удалось найти более верный путь. Если французы заключили все-таки договор с тираном, то это не означает, что они выступили против Аргентинской независимости, и если на время они заняли остров Мартин-Гарсиа[417], то следом вернули власть аргентинцам. Прежде чем заключить договор с французами, аргентинцы потребовали от них публичного заявления об уважении территории Аргентины, и это было торжественно ими исполнено.
Между тем идея, против которой вначале столь рьяно боролись унитарии, называя ее предательством родины, овладела ими, подчинила их самих, и сегодня она распространяется по всей Америке, укореняясь в душах людей.
Итак, в Монтевидео Франция и сторонники европейского развития Аргентинской Республики заключили союз, чтобы уничтожить это чудовищное порождение пампы — американизм; к несчастью, два года были потеряны в дебатах, и, когда союз был заключен, восточная проблема потребовала вмешательства морских сил Франции, и аргентинские союзники остались одни перед образовавшейся брешью. С другой стороны, споры в стане унитариев помешали применению действенных военных и революционных методов против тирана; оказалось, что основные усилия были направлены против тех, кто уже утратил свое могущество.
Пылкий Мартиньи, один из немногих французов, который, долгое время живя среди американцев, научился понимать как их интересы, так и интересы Франции в Америке, постоянно сокрушался по поводу заблуждений и ошибочных действий самих аргентинцев; он говорил о старых унитариях: «Они как французские эмигранты 1789 года — все помнят, но ничему не научились». В самом деле, побежденные в 1829 году мон- тонерой, они думали, что монтонера по-прежнему действенная сила и не желали создавать регулярную армию; побежденные тогда пастушеским войском, они полагали теперь бесполезным овладение Буэнос-Айресом; несмотря на неискоренимую предубежденность против гаучо, в которых они видели своих вечных врагов, они тем не менее пустились в смехотворное подражание их тактике, их кавалерийским атакам и даже их военной форме.
417
Остров Мартин-Гарсиа, контролирующий доступ к рекам Уругвай и Парана, был занят французами, но затем передан под контроль аргентинского каудильо Лавалье. Исходя из своекорыстных интересов, Франция стремилась подорвать гегемонию Росаса, контролировавшего торговлю провинций Ла-Платы.