Между тем в Аргентине происходил коренной переворот, и если бы это было вовремя понято, Республика была бы спасена. Возвышенный пампой Росас, едва утвердившись у власти, отдал все силы тому, чтобы обескровить ее. Яд, предательство, кинжал — этим оружием он уничтожил всех каудильо пампы, которые поддерживали его, заменив их темными, бездарными личностями, облеченными, однако, правом убивать, не неся за это никакой ответственности. Кровавые зверства в Буэнос- Айресе заставили бежать в пампу бесчисленное множество горожан, где они, смешавшись с гаучо, постепенно образовали своего рода сплав сельского и городского населения; их объединила общая беда: и те, и другие проклинали ненасытное чудовище, жаждущее крови, и это проклятие навсегда связало их. Таким образом, пампа больше не принадлежала Росасу, и его власть, лишенная всякой поддержки, опиралась лишь на наемных убийц и регулярную армию. Более прозорливый, чем унитарии, Росас овладел тем оружием, от которого они добровольно отказались: пехотой и пушками. С 1836 года он сурово приучал к дисциплине своих солдат, и день за днем расформировывались кавалерийские эскадроны для пополнения пехотных батальонов. Это не означает, что армия беспрекословно поддерживала Росаса, уже утратившего и пампу, и город. Нити заговоров, возникавших то тут, то там, переплетались, но при всем сходстве планов сам их избыток делал почти невозможным их осуществление.
Наконец, большая часть командиров регулярной армии оказалась втянутой в заговор, который возглавил молодой полковник Маса[418]; четыре месяца судьба Росаса была в его руках, но он упустил драгоценное время, чтобы связаться с Монтевидео и раскрыть противникам диктатора свои намерения. В конце концов произошло неизбежное: заговор был раскрыт, и Маса погиб, унеся в могилу имена большинства заговорщиков — армейских командиров, которые по-прежнему находятся на службе у Росаса. Позднее, вне связи с этими событиями, в пампе вспыхнуло массовое восстание во главе с полковником Крамером и Кастельи[419] и поддержанное сотнями мирных землевладельцев. Этот мятеж также не имел успеха, и семьсот гаучо, скорбя о родной пампе и своих напарниках, были вынуждены продолжить борьбу в других краях. Все они могли быть использованы унитариями, но этому воспрепятствовали их старые предубеждения — они требовали от новых, современных сил прежде всего подчинения старым, отслужившим свое военачальникам.
Унитарии не представляли себе революции иначе, как под командованием Солера[420], Альвеара, Лавалье или другого военачальника с классической репутацией, а между тем в Буэнос-Айресе происходило то, что произошло во Франции в 1830 году[421]: все генералы были за революцию, но им недоставало страсти и воли, они были бездеятельны, подобно сотням французских генералов, что, не поддержав своим мечом революцию, в июньские дни лишь пожинали плоды народного мужества. Нам не хватало поддержки молодежи Политехнической школы[422], которая встала бы во главе горожан, ждавших лишь решительного клича, чтобы выйти на улицы, обратить в бегство Масорку и изгнать каннибала. Когда все попытки провалились, Масорка взяла на себя несложный труд залить эти улицы кровью и вселить ужас в души тех, кто выжил в вакханалии преступлений. В конце концов французское правительство приказало м-е Макко[423] любой ценой добиться прекращения блокады, и, благодаря его познаниям в американских делах, был подписан договор, который отдавал на милость Росаса армию Лавалье, достигшую в тот момент пригородов Буэнос-Айреса. Так Франция лишилась тех глубоких симпатий, которые испытывали к ней аргентинцы; исчезли также и симпатии французов к аргентинцам, хотя галло-аргентинское братство основывалось на такой глубокой приязни одного народа к другому и такой общности интересов и взглядов, что еще и сейчас, после всех промахов французской политики, через три года после тех событий, стены Монтевидео еще защищают герои-чужестранцы[424], которые видят в этом городе последний оплот европейской цивилизации в пределах Ла-Платы. Быть может, все это пошло на пользу Аргентинской Республике — ведь подобная развязка заставила нас познакомиться с подлинной французской Властью, с подлинным французским Правительством, весьма отличными от той идеальной, прекрасной Франции, великодушной и космополитичной, пролившей за свободу столько крови; Франции, которую мы возлюбили в 1810 году благодаря ее книгам, журналам, философам. Политика Французского правительства, такая, какой нам изображают ее публицисты — Консидеран[425], Дамирон[426] и другие, — основанная на идеях прогресса, свободы и цивилизации, могла бы осуществляться на берегах Ла-Платы без опасений за судьбу трона Луи Филиппа, меченного знаком рабства Италии, Польши и Бельгии[427]; и Франция стала бы пожинать плоды своего влияния и симпатии к ней, которые не смог принести ей злополучный договор Макко, призванный укрепить власть, враждебную по своей природе европейским интересам — эти интересы могут укорениться в Америке лишь под сенью деятельности в интересах цивилизации и свободы. Я говорю то же самое и в отношении Англии, чья политика заставила заподозрить, что она имеет тайное намерение, используя деспотизм Росаса, ослабить дух сопротивления, что отверг ее притязания в 1806 году, вновь попытать счастья в Рио-де-ла-Плате в удобный момент — когда война в Европе или какое-либо другое крупное общественное потрясение развяжут ей руки для разбоя, и заполучить новые владения с помощью договора, подобного итоговому соглашению в Вене, когда одним лишь мановением руки она обрела Мальту, Эль-Кабо и другие территории[428]. Как можно понять ее политику иначе — если только это не простительное последствие неведения Европы относительно положения в Америке — как можно, повторяю, иначе понять то, что Англия, столь усердно изыскивающая рынки для сбыта своей мануфактуры, на протяжении двадцати лет могла спокойно наблюдать (если даже не содействовать тайно)[429] искоренение всех начал цивилизации на берегах Ла-Платы и всякий раз подпирала невежественного тирана, как только он начинал шататься, того самого тирана, который перекрыл русло Ла-Платы, чтобы Европа не могла проникнуть в глубины Америки и добраться до ее богатств, которые и нам не приносят никакой выгоды? Как можно терпеть этого заклятого врага чужестранцев? — ведь будь у власти другое правительство, симпатизирующее европейцам и защищающее права личности, оно покровительствовало бы иммиграции, и европейцы заселили бы за потерянные двадцать лет берега наших гигантских рек, и здесь произошли бы чудеса, подобные тем, что за меньший срок совершились на берегах Миссисипи. Или Англии безразлично, с каким правительством иметь дело — лишь бы были покупатели? Но что будут покупать у нее шестьсот тысяч бедных гаучо, лишенных как промышленности, так и нужд, живущих при таком правлении, которое, искореняя европейские обычаи и вкусы, с неизбежностью способствует уменьшению интереса к европейским товарам? Или мы должны поверить, что Англия настолько не осведомлена, как лучше обеспечить свои интересы в Америке? Или она своей могучей дланью хочет задушить то, что сама породила на Севере? Напрасные надежды! Такое государство вырастет вопреки Англии, как бы ни старалась она ежегодно выпалывать его ростки, — мощь этого государства заключена в богатствах пастушеской пампы, тропического севера и в великой системе судоходных рек, сходящихся в горловине Ла-Платы. С другой стороны, мы, испанцы, не сведущи ни в навигации, ни в индустрии, и Европа многие века будет обеспечивать нас своими машинами в обмен на наше сырье; и она, и мы выиграем от такого обмена. Европа даст нам весла в руки и повлечет буксиром вверх по течению, пока у нас не появится вкус к судоходству.
418
419
«Восстание Юга», вспыхнувшее на юге провинции Буэнос-Айрес под руководством Амбросио Крамера и Педро Кастельи в октябре 1839 г. Очевидно, имело непосредственную связь с заговором офицеров из армии Росаса во главе с Рамоном Масой и с деятельностью «Молодой Аргентины»; об этом говорит участие в восстании некоторых ее членов и эмиграция Э. Эчеверриа в Монтевидео после его подавления. В Монтевидео Э. Эчеверриа написал поэму «Восстание Юга» (1840), где воссоздает образ члена «Майской ассоциации», губернатора Тукумана и участника восстания Марко Авельянеды, зверски убитого федералистами.
420
422
Парижские студенты сыграли важную роль в Июльской революции 1830 г., они захватили казармы на левом берегу Сены и обеспечили успех наступления на Лувр и Тюильри.
423
424
В обороне Монтевидео, длившейся 9 лет (с 1843 г.), принимали участие итальянские и французские легионы. Итальянским легионом руководил Джузеппе Гарибальди. См.:
425
426
427
В начале 30-х годов в Италии, Польше и Бельгии вспыхивают освободительные восстания, которые, несмотря на обращение к Луи Филиппу, не получают поддержки Франции.
428
По заключительному генеральному акту Венского конгресса 1814— 1815 гг., завершившего войну коалиции европейских государств против Наполеона I, Великобритания сохранила за собой остров Мальту и колонии на путях к Индии, захваченные во время наполеоновских войн у Голландии, среди них Капская колония на Юге Африки, остров Цейлон и др.
429
Англия проводила через своих послов в Буэнос-Айресе двурушническую политику: осуждая Росаса, она фактически поддерживала его политику.