В этом содружестве родились полезнейшие для Сан-Хуана начинания: была основана женская школа, потом мужская (вскоре их пришлось закрыть), было создано театральное общество, предпринято множество иных общественно-полезных дел с целью улучшения нравов. Но самым важным из всех наших начинаний была газета «Сонда», бичевавшая косные нравы, пробуждавшая стремление к прогрессу. Польза от нее была бы неисчислима, если бы власти — а их «Сонда» и не трогала — не побоялись ослепнуть от света просвещения. И меня снова посадили в тюрьму, на этот раз за отказ заплатить двадцать шесть песо — именно такую сумму в нарушение всех законов вымогали у меня власть предержащие. Дон Насарио Бенавидес и дон Тимотео Марадона[450], вместе et in solidum[451] мои должники по гроб жизни, и бог свидетель, они мне заплатят эти двадцать шесть песо, не один, так другой, сегодня или позднее, скорее второй, чем первый, ибо министр — это служащий на своем посту, обязанный давать советы губернатору, темному по части законов и слишком своевольному, чтобы его остановили эти хрупкие перед его капризом барьеры — они становятся неодолимыми только благодаря уважению, которым среди цивилизованных людей пользуются чужие права.
А дело было так. Согласно издательским установлениям единственная общественная типография провинции Сан-Хуан существует за счет оплаты издателями своих публикаций, и в доход ей остается выручка от продажи газет. И вот губернатор Сан-Хуана решил уберечь провинцию от тяжких бед, что могла принести ей газета, выпускаемая четырьмя весьма искушенными литераторами, или, иными словами, от этих внимательных наблюдателей, следящих за событиями и просвещающих общественность. Он приказал передать, что, начиная с шестого номера и далее, стоимость печатного листа «Сонды» возрастает до двенадцати песо. Я велел наборщику рассыпать набор, и таким образом газета испустила Дух.
Вскоре получаю распоряжение предстать перед властями. «Вы оплатили стоимость последнего номера "Сонды"?» — «С какой стати? Кому?» — «Типографии». — «Но почему?» — «Таков приказ». — «Чей?» — «Вам был передан приказ». — «Это не совсем так». — «Разве сеньор Сармьенто не получал приказа о новой оплате шестого номера газеты «Сонда» — по двенадцать песо за печатный лист?» — «Сеньор, приказ ему был передан». — «Тогда как же вы, сеньор Сармьенто, говорите, что не получали приказа?» — «Повторяю, мне не передавали такого приказа». — «Нет, он вам был передан!» — «Повторяю, я не получал никакого приказа: Галабурри сообщил мне распоряжение дона Насарио Бенавидеса, но, согласитесь, Его Превосходительство не станет передавать приказы через свою кухарку и превращать ее в посредника между властью и гражданами. О делах издательских и общественных власти сообщают посредством постановлений, и, пока существующие законы не заменены другими, мне нет никакого дела до болтовни Галабурри о том, что сказал губернатор или министр».
Министр: Что за законы, на которые вы ссылаетесь?
— Позор, меня спрашивает об этом министр, тот, на кого возложена обязанность следить за исполнением законов; может, вы пороетесь в архивах?
Губернатор: Вы заплатите то, что вам велено.
— Ваше Превосходительство позволит мне уверить его, что не заплачу.
Губернатор: Господин адъютант Кокино, в четыре часа дня посетите дом сеньора и получите причитающуюся сумму.
— В четыре часа дня Ваше Превосходительство получит тот же ответ. И не этой малой суммы денег мне жаль — я возмущен незаконностью требования и способом взимания. Я защищаю принцип и не подчинюсь произволу властей, не наделенных чрезвычайными полномочиями.
В четыре часа является адъютант и в ответ на отказ объявляет, что ему велено препроводить меня в тюрьму. Доставив меня в камеру, он говорит: «Мне приказано: в случае, если до сумерек вы не заплатите, приготовьтесь к высылке, куда укажет правительство». — «Принимаю к сведению». — «Но каков будет ответ?» — «Никакого». — «Сеньор, вы проиграете». — «Благодарю за сочувствие». — «Так что же мне ответить?» — «Что ответить? Скажите, что вы меня известили».
Опечаленный, офицер вышел. Вскоре мимо тюрьмы на конях проскакали Бенавидес и Марадона, также обеспокоенные тем, как все обернулось. Потом явились мои друзья Родригес, Кирога, Кортинес и Аберастаин, посоветовались и большинством голосов постановили, что я должен уступить — необходимо было спасти школу, директором которой я был. Только прямой и упорный Аберастаин поддерживал меня в решимости сопротивляться произволу до конца.
450