Явился адъютант и получил чек, по которому в надлежащее время у одного торговца следовало получить эти деньги — так меня обобрали, поправ закон.
Дон Тимотео Марадона, ныне священник! Вы, исповедовавшийся каждую неделю, вы, ныне отпускающий грехи другим, задайте вопрос своей совести, и если она не скажет вам: да, ты украл эти двадцать шесть песо, ты отобрал их силой, да, ты вечный должник, тогда я скажу за нее: вы, сеньор священник, просто безнравственный злоумышленник.
В конце 1839 года мое положение в Сан-Хуане становилось все более сложным, по мере того как на политическом горизонте сгущались грозные тучи. В кафе и на вечеринках, в дружеских компаниях и даже в присутствии самого Бенавидеса я откровенно высказывал свои взгляды, не вынашивая никаких планов, не думая о заговоре и без чьих-либо наущений, и в итоге докучливая подозрительность властей окутала меня, словно туча мошкары.
Одно происшествие еще больше усложнило дело. Инок Альдао был разбит, и распространился слух, что он должен появиться в Сан-Хуане. Те, кто был не в ладах с властями, решили уехать, опасаясь за свою жизнь. Лишь доктор Аберастаин не желал бежать. Я уговаривал его, просил, но он отказался. Только я лично знал Альдао, только я был свидетелем его жестокостей в Мендосе — их жертвой пали двести несчастных, двадцать из них были мои товарищи. Когда друзья решили, что я должен скрыться из города, я объяснил причины моего несогласия и необходимости моего присутствия в Сан-Хуане. Всем пришлось согласиться со мной.
Альдао не появился, но надо мною еще более сгустились тучи недоверия властей, я вызывал особую ярость у наводнивших город каких-то никому не известных вооруженных субъектов.
Вот другой случай из того времени. Доктор Аберастаин защищал бедную женщину — хозяин убил ее сына за то, что тот в пьяном виде пытался украсть у него овцу. Сельский судья грубо оборвал исстрадавшуюся мать: «Напрасно вы жалуетесь, вора прибивают и вышвыривают па улицу». И после этой впечатляющей сентенции отказался принять ее. Целый год несчастная пыталась добиться судебного разбирательства. Аберастаина тогда не было, и судья в конце концов вынес следующее постановление: если она в течение четырех дней не представит обвинения по всей форме, ход делу не будет дан. На второй день она принесла требуемую бумагу, там было описано преступление и изложены все злоупотребления судьи. Тут-то судье пришлось взглянуть на все всерьез, он явился ко мне домой, чтобы доказать, что Майская декларация[452], то есть политическая конституция, дает право убить всякого, кто посягнет на частную собственность.
Число бумаг росло, очевидность преступления становилась все яснее, и не будь у судьи поддержки властей — а это в те времена было вполне возможно, — его давно бы обвинили в соучастии. Один федералист, мой друг, упрекнул меня в письме, что я оправдываю преступление против собственности, и заявил, что отныне он станет защищать убийцу. Что ж, ответил я, он богат, и ему вполне подойдет та роль, которую он избрал, ну а я защищаю наше, бедняков, право на жизнь, а потому пусть каждый идет своим путем, а весомость доказательств решит исход тяжбы: вора осудят или убийцу. Была пущена в ход третья бумага, поданная несчастной матерью, и это заставило судью, чтобы избежать присоединения ее к делу, найти средство закрыть его договором: женщина очень нуждалась, ничто не могло вернуть сына к жизни, ей посулили горстку золота, и она отступилась. Из этого золота я взял себе пятнадцать песо за те три документа, что могли стоить мне жизни, и еще пятьдесят, которые отправил доктору Аберастаину, находившемуся в изгнании, — он целый год защищал несчастную, сильно потратился, и мы знали, что кошелек с деньгами придется ему теперь как нельзя кстати.
В те дни я просто превзошел самого себя — встретился с бывшим министром Марадоной, с депутатами палаты, со всеми, кто мог оказать влияние на Бенавидеса, и просил внушить ему, если удастся, что он — я это видел — встал на скользкий путь — путь деспотизма, попрания всех основ, на коих покоится общество. Новоиспеченный тиран вызвал меня к себе: «Мне известно, что вы, дон Доминго, организуете заговор». — «Неправда, сеньор, никакого заговора я не организую». — «Вы подстрекаете депутатов». — «А! Это другое дело! Я пользуюсь правом обратиться к высшим должностным лицам и к народным депутатам, чтобы воспрепятствовать бедствиям, которые готовит стране Ваше Превосходительство. Вы, Ваше Превосходительство, своенравны, решаете все единолично, упорствуете в своих намерениях, а для меня важно сделать все, чтобы те, кто это может, удержали вас». — «Дон Доминго, вы принудите меня принять меры». — «Делайте, что считаете нужным!» — «Суровые!» — «Как знаете!» — «Вы не понимаете, что я имею в виду?» — «Понимаю, вы прикажете расстрелять меня! Так за работу же!»