Объединенные провинции без федерализма и всеобщее равенство — такой должна быть основа общественной организации. Раньше офицерский состав армии всегда готовился в военной академии Вест-Пойнта[455], и поныне знаменитой во всем мире уровнем обучения и отборным составом кадетов, отпрысков самых влиятельных и именитых семейств. Ведь на Чили покой и благоденствие снизошли лишь в тот день, когда она облагородила армию, призвав в ее ряды выходцев из высшего сословия. А в Аргентинской Республике все извращено: низкое возвышено, а то, что было само по себе возвышенным, унижено и изгнано. Так победив и на этом держится федерализм, и его столпы, чтобы выжить, дрожа от страха, запугивают, унижают, совершают все новые и новые преступления. В то время у Бенавидеса не было сведущего министра, все федералисты разбежались, и он сам вместе со своим воинством осуществлял: свое темное дело. Вот так, позоря и унижая народ, но прикрываясь его именем, узурпируют власть!
В конце концов меня вызвали в дом губернатора в четвертый раз. Но теперь меня предупредили, что я избран жертвой. Было воскресенье, я вышел от знакомых, и тут получаю записку, где то ли в шутку, то лет всерьез сообщается, что моя жизнь в опасности. Все же я отправился: по вызову, прихватив с собой на случай слугу — он передаст о моем аресте. По дороге повстречался друг, он умолял вернуться («Вас арестуют, все решено!») — но я возразил: «Оставьте, Бенавидес вызвал меня: через адъютанта, и было бы стыдно не прийти». Конечно, я был задержан, к вечеру прибыл конвой и препроводил меня в тюрьму. Душа моя: содрогалась от посвиста сабель, в ушах гудело, ужас охватил меня, смерть, казалось, подкралась в этот миг совсем близко, ее обличив была отталкивающе, грязно, и никаких сил не было встретить ее в таком виде.
Но ничего не произошло, только в камере заковали меня в кандалы. Шли дни, мой дух, как и мои глаза, свыкся с тьмой и разочарованием. Я был жертвой, предпринять ничего не мог, и никто, кроме моей семьи, не беспокоился о моей судьбе. Это касалось только меня и никого больше. Я пострадал от того, что имел неосторожность попытаться пресечь зло, не располагая для этого средствами; конкретным действиям я мог противопоставить лишь протест, самоотверженность одиночки, а события, увы, меж тем шли своим чередом.
17 ноября, в два часа ночи, у ворот тюрьмы появилась группа всадников, раздались крики: «Смерть диким унитариям!» Эти выкрики казались столь отрепетированными, столь холодным и бесстрастным был вырывавшийся из глоток вопль, что сомнений не оставалось — все обдумано и подготовлено заранее. Я понимал: что-то затевается. В четыре все повторилось снова. Я же и не ложился спать, увлекся какой-то чепухой и писал, не обращая ни на что внимания. На рассвете в тюрьме появился какой-то андалусец, на вид нетрезвый; он топтался возле одного узника, находившегося рядом со мной и, отвлекая часовых шутками и остротами, время от времени отрывисто бросал: «Вас собираются убить!.. На площади собираются солдаты!.. Майор Эспиноса заколет вас пикой!.. Сеньор Сармьенто! Спасайтесь, если можете!»
На этот раз я был предупрежден и потому владел ситуацией. Подозвав к окну вертевшегося неподалеку мальчишку, я послал записку епископу, где просил его побороть страх, прийти и своим присутствием спасти меня... Но все вышло наоборот: бедный старик перетрусил и не сдвинулся с места. Солдаты собрались и построились. Мальчик, который стоял у входа в тюрьму, передавал мне, как телеграфные сообщения, сведения обо всех передвижениях. Вдруг раздались крики, конский топот; я видел, как Эспиносе пронесли пику, которую он требовал. На мгновение все стихло. И вот восемьдесят человек, сгрудившись под окнами тюрьмы, заорали: «Даешь арестантов!» Офицер охраны поднялся по галерее к моей камере и приказал выходить. «По чьему приказу?» — «Майора Эспиносы». — «Не подчинюсь». Офицер прошел в соседнюю камеру и вывел Оро. Увидев его, толпа внизу завопила: «Не того! Даешь Сармьенто!» «Ну что ж, — сказал я себе, — пожалуй, на этот раз уклониться мне не удастся — сколько раз я разочаровывал своих приятелей и лишал их надежды обуть мои нежные ноги в самые крепкие кандалы».