Иногда злой гаучо отправляется в просторы Кордовы, Санта-Фе. Тогда можно видеть, как он скачет по пампе, гоня впереди себя табун лошадей: если кто-нибудь повстречается вдруг, то, не приближаясь, следует своей дорогой, если, конечно, тот не окликнет его.
Здесь перед вами идеализация бурной, полной опасностей жизни, где идет борьба между цивилизацией и варварством. Гаучо-Певец[122] — тот же бард, песнопевец, трубадур средневековья, что действовал на таких же подмостках в самой гуще борьбы городов и обособленного феодального села, той жизни, что уходит, и той, что идет на смену. Певец скитается из одного селения в другое, «из хижины в сарай»[123], воспевая героев пампы, преследуемых властями; он поет о горе матери, у которой во время недавнего набега индейцы похитили детей, о поражении и гибели отважного Рауча[124], о крахе Факундо Кироги[125] и о судьбе Сантоса Переса[126]. По сути дела, не сознавая того, певец, как средневековый бард, с пылом выполняет работу летописца, писателя, воссоздающего народные обычаи, историка, биографа, и его стихи собирались бы, как документы, на которые придется опираться будущим историографам, если бы рядом не существовало другое, образованное общество, способное на более глубокое осмысление событий, чем то, что предстает в простодушных рапсодиях нашего бедолаги. В Аргентинской Республике на одной и той же земле соседствуют две различные цивилизации: одна, только что родившаяся, не подозревая о том, что происходит у нее за спиной, пользуется наивными и обычными для средних веков средствами; другая пытается, не обращая внимания на то, что творится вокруг нее, приобщиться к последним достижениям европейской цивилизации. Век XIX и век XII сосуществуют: один в городах, другой — в пампе.
У певца нет постоянного места жительства: его жилище там, где застигнет ночь, судьба — в его стихах и его голосе. Повсюду, где звуки съелито сзывают танцоров, всюду, где поднимается стаканчик вина, певцу уготовано почетное место и особая роль на празднике. Аргентинский гаучо не станет пить, если его не вдохновляют музыка и стихи[127], и в любой лавчонке-пульперии[128] для певца найдется гитара, и он поет, а у дверей томится на привязи его конь, напоминая хозяину о предстоящем долгом пути туда, где ждут его поэтическое искусство.
Певец вплетает в свои героические песни рассказ о собственных подвигах. К несчастью, аргентинский бард не всегда в ладах с правосудием. Обычно у него на счету несколько ран, нанесенных в поножовщине, одно или два несчастья[129] — убийства! — им совершенных, украденный конь или похищенная девушка. В 1840 году на берегу величественной Параны в группе гаучо, скрестив ноги, сидел на земле певец, который развлекал и тревожил слушателей пространной и увлекательной историей своей жизни, рассказами о своих приключениях. Он поведал уже о похищении возлюбленной, обо всех трудах, им свершенных, о несчастье и о ссоре, что была его причиной, сообщил о встрече с сельской полицией и о том, как пришлось защищаться[130] и сколько ран нанести, как вдруг крики толпы и солдат возвестили, что на этот раз он окружен. Действительно, отряд подковой окружил людей, свободным оставался лишь путь к Паране, которая несла свои воды в двадцати варах внизу: такой высокий и крутой был берег. Услышав крики, певец не растерялся: стремглав вскакивает он на коня и, бросив пристальный взгляд на солдат с нацеленными на него ружьями, поворачивает коня в сторону реки, закрывает ему глаза своим пончо и вонзает в бока шпоры. Спустя мгновение все увидели, как из вод Параны вынырнул конь со снятой уздой, чтобы легче было плыть; за ним, держась за его хвост, следовал певец и спокойно, словно он сидел в лодке с восемью гребцами, смотрел на удаляющийся берег. Несколько выстрелов не помешали ему целым и невредимым добраться до первого же островка, который виднелся впереди.
122
Описание Сармьенто народного певца-гаучо является одним из немногих, уникальным по полноте сведений о его образе жизни, деятельности, жанрах, темах, художественных средствах.
Интенсивная европейская эмиграция, начавшаяся во второй половине XIX в. и гонения на гаучо предопределили исчезновение традиционного уклада, а с ним — и фигуры бродячего певца-гаучо. Романсово-эпических импровизаций на текущие политические темы аргентинскими фольклористами с полной достоверностью фактически не зарегистрировано — сведения Сармьенто уникальны. Не исключено, что в рамках своих представлений об «аргентинском средневековье» Сармьенто приписал поэту-гаучо эту древнюю функцию; возможно, он использовал образ певца-гаучо, созданный Б. Идальго.
123
Сармьенто цитирует «Интересный патриотический диалог между Хасинто Чано, управляющим поместьем на островах Тордильо, и гаучо из Гуардиа-дель-Монте» (1821) аргентино-уругвайского поэта Б. Идальго (1788-1822), основоположника литературно-поэтического течения «поэзия гаучо», использовавшего фольклор гаучо.
124
126
127
Кстати было бы вспомнить здесь о значительном сходстве аргентинцев с арабами. В Алжире, Оране, Маскаре, в пустыне, в селениях бедуинов мне случалось наблюдать, как арабы собираются в кафе, хотя им и запрещается употреблять спиртное, и теснятся вокруг одного, чаще же двух певцов, которые, аккомпанируя себе на виуэле, дуэтом поют протяжные народные песни, похожие на наши
128
Лавка, таверна в сельской местности, место купли-продажи, обмена новостями, праздников и вечеринок.
129
«Несчастье», согласно народной этике, не задуманное убийство, а вынужденное, при самозащите; хотя оно и лежит тяжким бременем на совести, но не пятнает «злого гаучо».
130
Сармьенто перечисляет полный набор композиционно-тематических «общих» мест традиционной импровизации певца-гаучо.