Впрочем, собственные сочинения певца утомительны, монотонны, неправильны, когда его покидает вдохновение. Его поэзия скорее повествовательна, чем сентиментальна, полна образов, навеянных сельской жизнью, лошадьми, картинами пампы, которые делают ее метафоричной и несколько напыщенной. Когда певец повествует о подвигах своих или какого-нибудь прославленного злодея, он напоминает неаполитанского импровизатора, небрежного и прозаичного, который лишь временами достигает поэтических высот и вновь покидает их, переходя к заурядному повествованию почти без соблюдения правил стихосложения. Кроме того, у певца есть репертуар, составленный из народной поэзии: он знает кинтильи, десимы и октавы, владеет различными жанрами в восьмисложном стихе. Среди них немало достойных сочинений, полных вдохновения и чувства.
К этим четырем своеобразным национальным типам можно было бы добавить много других, столь же любопытных и оригинальных, как предыдущие, если бы они с такой же полнотой раскрывали национальные обычаи, без которых невозможно понять ни наших политических деятелей, ни изначально американскую сущность кровавой борьбы, рвущей на части Аргентинскую Республику. Знакомясь с этой историей, читатель сам сумеет разобраться, где здесь следопыт, где проводник, злой гаучо или певец.
В наших каудильо, чья известность перешагнула границы Аргентины, в фигурах тех, кто еще наводит ужас одним своим именем, он увидит живое отражение внутренней жизни страны, ее обычаев и ее политического устройства.
Глава III
СООБЩЕСТВО
Le «Gaucho» vit de privations, mais son luxe est la liberte. Fier d'une independance sans bornes, ses sentiments, sauvages comme sa vie, sont pourtant nobles et bons.
В первой главе мы оставили аргентинского крестьянина в тот момент, когда он достигает зрелости, таким, каким его сформировала жизнь среди природы и отсутствие настоящих общественных связей. Мы видели человека, лишенного всяких обязанностей, свободного от любого подчинения, не имеющего ни малейшего представления о власти, ибо всякий твердо установленный порядок и организованность здесь совершенно исключены. С этой привычкой к праздности и полной независимости он поднимается на следующую ступень сельской жизни, самой обычной, но являющейся тем не менее исходной точкой всех великих событий, которые вскоре развернутся перед нами.
Не забудьте, что я говорю главным образом о пастушеском населении и в нем нахожу основные черты облика народа, оставляя в стороне случайные отклонения, чтобы в свое время указать на частности. Остановимся на том, что объединяет скотоводческие поместья, разбросанные на просторах провинций на расстоянии многих лиг друг от друга.
Поля земледельцев также разъединяют и дробят общество, но в очень незначительной степени. Хозяйства их граничат друг с другом, сельскохозяйственный инвентарь, орудия труда, сбруя, скот, разнообразие продуктов и различные ремесла, которые земледелие призывает себе на помощь, — все это обязательно требует установления связи между жителями равнины и делает необходимым появление подобия поселка, который служит их центром. С другой стороны, труды и заботы земледельцев требуют столько рабочих рук, что праздность становится невозможной и мужчины вынуждены постоянно находиться при своих хозяйствах. В необычном объединении скотоводов все совершенно иначе. Границы земельных владений не обозначены, и чем больше скота, тем меньше требуется рабочих рук; все бремя домашних забот и дел лежит на женщине, а мужчина оказывается незанятым, он лишен радости труда, цели, он свободен от всяких обязанностей; домашний очаг гнетет, можно сказать, изгоняет его. Возникает необходимость в некоем искусственном сообществе, которое заместило бы эту обычную разъединенность. Привычка жить на коне, приобретенная в детстве, — вот еще один повод, чтобы покинуть дом.
131
Жизнь гаучо полна лишений, единственная его роскошь — свобода. Чувства этих людей, гордых своей безграничной независимостью, дикие, как и их жизнь, тем не менее благородны и добры.