В каждом квартале этого стиснутого горами города есть сумрачный монастырь, обитель или дом, где живут монахи или отшельники. В каждой семье имелся тогда свой служитель культа, послушник, монах, монашенка или певчий, а бедняки довольствовались тем, что среди их близких были бетлемист[213], плешак-мотилон[214], пономарь или служка.
Каждый монастырь имел свое ранчо, где плодились восемь сотен принадлежавших ордену рабов: негры, самбо, мулаты и светлые мулатки с голубыми глазами, белокурые, пышные, с точеными, словно мраморными, ножками, истинные черкешенки, удивительно изящные, с прекрасными зубами, выдававшими их африканскую кровь, столь возбуждающую страсти. Все эти гурии служили чести и пользе монастыря, который ими владел.
Продолжая наше путешествие, встречаем знаменитый Университет Кордовы, основанный в давнем 1613 году; в его сумрачных галереях прошла юность восьми поколений прославленных в ученых спорах докторов гражданского и церковного права, толкователей и казуистов. Послушаем, как описывает знаменитый декан Фунес[215] обучение и дух, царившие в этом славном университете, который на протяжении двух столетий обеспечивал теологами и докторами добрую часть Америки: «Курс теологии читался пять с половиной лет. Как и другие философские знания, теологию затронуло разложение. Соединение с просветительским учением вело к смешению светского и духовного начал. Доводы чисто светского характера, хитроумные суждения и обманчивые софизмы, фривольные и дерзкие темы стали определять дух этих школ». Если вы захотите ощутить еще сильнее тот дух свободы, который давало подобное образование, послушайте еще немного декана Фунеса: «Этот университет был создан исключительно трудами иезуитов, которые учредили его на основе своего кордовского колехио „Максимо“». Из его стен вышло много известных адвокатов, но ни одного литератора, который не был бы вынужден заново приобретать образование в Буэнос-Айресе с помощью новейших книг[216].
В этом ученом городе до последнего времени не было ни городского театра, ни оперы, до сих пор в нем не выходят газеты, и издательское дело, имеющее промышленный характер, не смогло укорениться там. В Кордове до 1829 года преобладает монастырский и схоластический дух; разговоры в гостиных всегда вращаются вокруг процессий, праздников в честь святых, университетских экзаменов, монашеских обетов, докторских степеней.
Трудно сказать, как все это могло повлиять на духовные устремления народа, на протяжении двух веков живущего в такой обстановке, но какое-то влияние, безусловно, было. Судите сами — житель Кордовы оглядывается вокруг себя, но не находит свободного пространства, горизонт его ограничивается четырехугольником площади; он выходит вечером на прогулку и, вместо того чтобы пройтись туда-сюда по обсаженной тополями улице, просторной и пространной, как долина в Сантьяго[217], которая расширяет и оживляет кругозор людей, прогуливается вокруг искусственного озера со стоячей, безжизненной водой, в центре которого расположена беседка величественной формы, но также застывшая, неподвижная. Город — это монастырь, заключенный в клетку окрестных гор, и место для прогулок тоже представляет собой монастырь; в каждом квартале есть свой мужской либо женский монастырь, школы здесь — монастыри; то право, которое преподается здесь, — теология, вся схоластическая наука средневековья есть не что иное как монастырь, где разум запирается на замок и ограждается от всего, что выходит за пределы Писания и его толкования. В Кордове не известно, что на земле существуют и другие города, правда, там слышали о Буэнос-Айресе, но если даже они и верят в его существование, то спрашивают: «Действительно там есть Университет? Ну, если и есть, то, наверное, он уже устарел. А сколько там монастырей? А есть там парк, как у нас? Нет? — Ну, тогда и говорить не о чем».
215
216
Пролистав заново страницы этого исторического очерка, каким он вышел с первого раза, автор чувствует, что половина его пестрит неточностями, но убери я их, вслед за ними исчезла бы и вся книга, поскольку пропала бы последовательность развития мыслей. Бурные события тех лет, невозможность, находясь в изгнании, уточнить кое-какие факты, политические передряги — все это наложило неизгладимый отпечаток на мое сочинение. Упомянутый главный порок присущ описанию Кордовы, и я с огромным удовольствием исправил бы эту картину, не будь ей свойственно язвительно умышленное преувеличение, противоположное тому духу, что впитал автор в Буэнос-Айресе 1825 года.
Обязанный дружеской откровенности доктора Альсины, который прислал мне свои поправки, касающиеся этого и некоторых других моментов, в знак благодарности и смягчения вины, я предлагаю их на суд читателей, публикуя, таким образом, возможные поправки и не уничтожая духа изначального содержания. (