А теперь посмотрим на Буэнос-Айрес. Долгое время боролся он с туземцами, которые стирали его с лица земли, но он вновь поднимался; и так до 1620 года, когда город обосновывается в 20-х годах XVII века на карте испанских владений достаточно прочно и получает ранг генерал- капитанства, независимого от Парагвая, которому до того времени был подчинен. В 1777 году Буэнос-Айрес уже обретает настолько значительный вес, что появляется необходимость пересмотреть политическую географию колоний — город встает во главе вице-королевства, созданного специально в расчете на него.
В 1806 году недремлющее око Великобритании[230] обозревает карту Америки и обнаруживает там лишь Буэнос-Айрес, его реку, его будущее. В 1810 году Буэнос-Айрес наводняют революционеры, взращенные идеями самого разного направления — антииспанскими, французскими и европейскими. В чем состоял смысл того подъема, что происходил на западном берегу Рио-де-ла-Платы? Колониальная Испания не занималась ни мореплаванием, ни торговлей, и для нее Рио-де-ла-Плата значила очень немного: официальная Испания с презрением обозревала окрестности и видела здесь лишь реку и побережье. Со временем река скопила в своем устье определенное богатство, однако во всем этом было очень мало испанского духа и следов испанского правления. Развитие торговли способствовало проникновению европейского духа и основных идей, которыми жила Европа; корабли, частенько заходившие в эти воды, привозили отовсюду книги и известия о политических событиях во всем мире. Заметьте, что Испания не имела другого торгового города на Атлантическом побережье. Война с англичанами ускорила движение мысли в сторону эмансипации и пробудила чувство собственной значимости. Буэнос- Айрес, малютка, побеждающий великана, возгордившись, считает себя героем и отваживается на еще большее. Движимый чувством самодовольства, с беспримерной отвагой начинает он революцию, распространяет ее повсюду, считая, что это великое дело предначертано ему осуществить Всевышним. «Общественный договор» переходит из рук в руки[231], Мабли и Рейналь стали оракулами прессы, а образцами — Робеспьер и Конвент[232]. Буэнос-Айрес считает себя продолжением Европы, и если не признает открыто, что по духу и устремлениям он французский и североамериканский город, то отрицает свои испанские корни, утверждая, что испанское правительство получило его уже сформировавшимся. С революцией наступает время сражений и воинских доблестей, побед и поражений, мятежей и бунтов.
Среди всех этих превратностей судьбы Буэнос-Айрес обнаруживает присущий ему революционный дух. Боливар не имеет себе равных, и вся Венесуэла служит лишь постаментом для его колоссальной фигуры. Буэнос-Айрес — город, полный революционеров. Бельграно[233], Рондо, Сан-Мартин, Альвеар[234] и сотня генералов, командующих армиями, — это орудие действий Буэнос-Айреса, его длань, но не голова. В Аргентинской Республике говорят не «такой-то генерал освободил страну», а «Хунта, Директорат, Конгресс, Правительство тогда-то и тогда-то приказали генералу такому-то сделать то-то». Связи с европейцами всех национальностей с самого начала здесь были много шире, чем в любой другой части испаноамериканского континента, и потому столь решительная деиспанизация и европеизация происходят через десять лет только в Буэнос-Айресе.
Достаточно просмотреть перепись жителей Буэнос-Айреса, чтобы обнаружить среди аргентинцев изобилие английских, французских, немецких и итальянских фамилий. В 1820 году начинается устроение общества в соответствии с новыми идеями, которыми оно пропитано, и нововведения продолжаются до тех пор, пока во главе правительства не встает Ривадавиа. До этого момента Родригес[235] и Лас-Эрас закладывали основы, типичные для всех свободных государств. Амнистия, неприкосновенность личности, уважение собственности, ответственность правительства, разделение власти, светское образование — все подобные новшества учреждаются мирным путем. Ривадавиа приезжает из Европы, более того — ввозит с собой Европу, презирая ее. Тогда говорили, Буэнос- Айрес — а значит, Аргентинская Республика — осуществит то, что не сумела сделать республиканская Франция, чего не желает английская аристократия и о чем тоскует страдающая от деспотизма Европа[236]. И это не было мечтой лишь Ривадавии, то были идеи, принадлежавшие всем городам, таковы были их дух и устремления.
Существовали разногласия, но не было острых противоречий. Разве это не естественно для народа, который за четырнадцать лет[237] сумел проучить Англию, прошел по доброй половине континента, создал десяток армий, участвовал в сотне сражений, всюду побеждал, вмешивался во все происходящее, нарушал все традиции, перепробовал все теории, всего вкусил и вышел из всего невредимым; для народа, который жил, богател, приобщался к цивилизации? И разве не естественно то, что основы правления, политическая вера, полученные им от Европы, были полны ошибок, абсурдных и превратных идей, дурных принципов — ведь политики Буэнос-Айреса не обязаны были знать больше, чем великие мыслители Европы, не имевшие к тому времени никаких окончательных представлений о том, что касается политической организации? Вот то серьезное обстоятельство, на которое я хочу обратить внимание. Сейчас существуют труды о конституциях, расах, верованиях, истории, распространившие наконец определенные практические знания, что предостерегают нас доверяться блеску теорий, принимаемых a priori, но до 1820 года ничто из этого еще не разошлось по европейскому миру.
230
231
Сочинение Жан Жака Руссо (1762) было настольной книгой испаноамериканских революционеров, первый перевод на испанский язык был осуществлен Мариано Морено, выдающимся аргентинским революционером, одним из руководителей Майской революции 1810 г.
232
233
234
235
236
Имеется в виду политическая ситуация в Европе в годы деятельности контрреволюционного Священного союза (1815— 1817 гг.).