Да, страх — это болезнь души, от которой страдают, как от холеры, оспы, скарлатины. Никому не удается избежать заразы. И если страх внушается на протяжении десяти лет, то в конце концов ему не в силах противостоять и те, кому сделана прививка. Не смейтесь, народы Испанской Америки, при виде такого падения! Вспомните, ведь вы испанцы, а Инквизиция воспитывала Испанию таким же способом! Эта болезнь у нас в крови!
Вернемся же снова к нашим событиям. Факундо с победой вошел в Тукуман и через несколько дней возвратился в Ла-Риоху, не совершив примечательных жестокостей и не наложив контрибуций только потому, что конституционный порядок, введенный Ривадавиа, воспитал общественное сознание, которое невозможно было сломить одним ударом.
Факундо возвращается в Ла-Риоху врагом президентского правления. Естественно, генерал сам не понимал и не умел объяснить причины своей вражды к нему. «Я не федералист, — говорил он всегда, — что я, дурак?» «Знаете, — однажды сказал он дону Далмасио Велесу[267], — за что я сражаюсь? Вот за что!» — и он показал унцию золота. Лгал Факундо.
Говорил он и такое: «Губернатор Сан-Хуана Карриль[268] выказал мне свое пренебрежение, не придав значения рекомендации, что я дал Карите, и поэтому я стал действовать против конгресса». И опять он лгал.
Противники Факундо утверждали иное: «Ему принадлежало много акций Монетного двора, который было предложено национальному правительству купить за 300 000 песо. Ривадавиа отклонил эту скандальную воровскую сделку, и потому Факундо стал его врагом». Это достоверно, но все-таки причина была в ином.
Говорят, Кирога уступил уговорам Бустоса и Ибарры, встав в ряды оппозиции, но существует документ, утверждающий обратное. В письме к генералу Ламадриду в 1832 году он писал: «Когда я получил приглашение от этих ничтожных подлецов Бустоса и Ибарры, я презрел его, ибо не считал их способными успешно противостоять деспоту Президенту дону Бернардино Ривадавиа; но, получив уверения от адъютанта покойного Бустоса, полковника дона Мануэля дель Кастильо, что вы будете участвовать в этом деле и заинтересованы в нем больше всех, я, не колеблясь ни единой минуты, решил, не вступая ни в какие соглашения, рассчитывать единственно на вашу шпагу в ожидании счастливой развязки... Каково же было мое разочарование!., и т. д.».
Он не был федералистом, да и как он мог быть им? Разве невежественный сельский каудильо может решать, какая форма правления наиболее пригодна для Республики? И разве чем меньше образован человек, тем более он способен судить о самых неотложных вопросах высокой политики? И именно такие мыслители, как Лопес, Ибарра, Факундо, со своими историческими, социальными, географическими, философскими, юридическими представлениями должны были решать проблему общественного устройства, подходящего для государства?! О! Довольно пустословия и бессмысленных упреков в неосмотрительности! Факундо восстал против правительства, пославшего его в Тукуман, по той же причине, что и против Альдао, который послал его в Ла-Риоху. Он почувствовал себя сильным, готовым действовать; его подталкивал слепой, неосознанный инстинкт, и он слушался лишь его; это полководец пампы, злой гаучо, враг гражданского правосудия, гражданских порядков, враг просвещенных людей, враг учености, фрака, одним словом — враг города. Миссия разрушителя была предначертана ему Свыше, и он не мог от нее отказаться.
Все осложнило одно необычное обстоятельство. В Буэнос-Айресе, морском порте, городе, где жило шестнадцать тысяч иностранцев, правительство предложило предоставить им свободу вероисповедания, и наиболее просвещенная часть духовенства поддержала и одобрила этот закон; к тому времени монастыри действовали согласно введенному регламенту, а священники платили налог. В Буэнос-Айресе постановление не вызвало шума, мнения по этому вопросу совпадали, необходимость таких мер была очевидна. Вопрос свободы вероисповедания в Америке — вопрос политики и экономики. Кто выступает за свободу культа, выступает за европейскую иммиграцию и города европейского типа. В Буэнос-Айресе не произвело большого впечатления и то, что Росас не отважился тогда отменить подобные установления, хотя его бездействие выглядело абсурдом.
Однако для глубинки нововведение имело иной смысл: в провинциях это был вопрос религии, вечного спасения или вечного проклятия — вообразите, как приняла подобную реформу Кордова! В Кордове подняла голову инквизиция, в Сан-Хуане вспыхнул католический мятеж — католической называлась партия, противостоящая либертинам[269]. После подавления мятежа в Сан-Хуане распространилось известие, что у стен города появился Факундо с черным знаменем — его пересекал кроваво- красный крест, окруженный надписью: Религия или смерть!
267
268