Помнит ли читатель то место, что я выписал из одной рукописи: Факундо никогда не исповедовался, не слушал мессу, не молился и сам говорил, что ни во что не верит? Так вот: партийный дух нашептал одному известному предсказателю объявить Кирогу Посланцем Божьим и призвать толпу встать под его знамена. Когда у того самого священника открылись глаза на происходящее и он отказался от участия в преступном крестовом походе, к которому сам призывал, Факундо больше всего жалел, что священник ускользнул из его рук и он не может всыпать ему шестьсот плетей.
Когда Кирога вступает в Сан-Хуан, хозяева города, те, кто не бежал, священники, довольные неожиданной поддержкой, организуют ему встречу, выстроившись вдоль улицы в длинные ряды. Факундо проезжает мимо, не обращая на них внимания, те в смущении следуют за ним на расстоянии, униженно переглядываются, пока не оказываются в центре загона для лошадей, на засеянном клевером поле, — вот жилище, которое пастуший генерал, этот современный гиксос[270], предпочитает богато убранным городским домам. Негритянка, нянчившая его в детстве, появляется поглядеть на своего Факундо, он сажает ее рядом, сердечно беседует с ней, священники же и отцы города стоят перед ним и не удостаиваются ни единого слова — ни «здравствуйте», ни «до свидания».
Католикам следовало бы хоть немного задуматься, почему они столь неожиданно получили помощь и нужна ли она им. Несколько дней спустя, узнав, что священник церкви Консепсьон — либертин, Факундо отдает приказ об аресте, по дороге над ним издеваются, затем его заковывают в кандалы и велят готовиться к смерти. Мои чилийские читатели должны знать, что в то время в Сан-Хуане были священнослужители-либертины — приходские священники, духовники, монахи, поддерживавшие президентскую партию. Среди прочих весьма известный в Сантьяго клирик Сентено и еще шесть других с наибольшим рвением участвовали в церковной реформе. Чтобы оправдать лозунг на своем знамени, Факундо необходимо было что-то сделать для религии. С этим похвальным намерением он пишет одному священнику, своему стороннику, записку, испрашивая совета относительно принятого им решения перестрелять городские власти, которые до сих пор не издали указа о восстановлении льгот церкви.
Наш добрый клирик, не отдававший себе отчета, что значит совершить преступление именем бога, по крайней мере хотел соблюсти порядок в изъятии благ и добился, чтобы им было направлено официальное извещение с прошением или приказом поступить так-то и так-то.
Существовал ли религиозный вопрос в Аргентинской Республике? Я категорически отрицал бы это, если бы не знал, что чем более варварским, а потому чем более неверующим является народ, тем сильнее подвержен он волнениям и фанатизму. У нас народные массы не пришли в движение стихийно, те, кто призывал к смуте — Факундо, Лопес, Бустос и другие, — были совершенно безразличны к религии. Это самое важное. Религиозные войны XV века в Европе с обеих сторон велись искренне преданными Учению фанатичными верующими, готовыми без каких-либо политических целей или корыстных интересов даже на мученичество. Пуритане читали Библию за минуту до боя, молились и накануне сражения постились и исповедовались в грехах. Еще ярче проявляется дух противоборствующих партий в том, как они осуществляют свои намерения после победы, идут ли они дальше по сравнению с тем, к чему стремились поначалу. Если этого не происходит, вера в слово поколеблена. А что было сделано во имя религии или в интересах духовенства в Аргентинской Республике после победы партии, носившей название католической?
Мне известно только об изгнании иезуитов[271] и казни в Сантос-Лугаресе[272] четырех уважаемых священников[273] — сначала содрали кожу с головы и рук, а затем обезглавили их; другой факт: рядом со святейшими таинствами поместили портрет Росаса и носили его, как хоругвь, во время процессий под балдахином! Совершала ли столь кощунственные оскорбления религии партия либертинов?
Но я слишком задержался на всем этом. В Сан-Хуане Факундо проводит время за карточным столом, свалив на власти заботы по сбору средств для возмещения расходов, которых потребовала защита религии. Все время, пока Кирога находился в Сан-Хуане, жильем ему служила индейская хижина-тольдо[274], построенная посредине поросшего клевером луга, а красовался он в чирипа. То был вызов и оскорбление городу, где большинство жителей ездили верхом в английском седле, где презирались варварская одежда и вкусы пампы, поскольку то была не пастушеская, а исключительно земледельческая провинция!
272
Это были семидесятилетний священник Вильяфанье из провинции Тукуман; два священника Фриас из Сантьяго-де-Эстеро, бежавшие от преследований и осевшие в провинции Тукуман, один шестидесяти четырех и другой шестидесяти шести лет; Кабрера, шестидесятилетний каноник собора в Кордове. Все четверо были известны в Буэнос-Айресе, и их обезглавили в Сантос-Лугаресе, предварительно надругавшись над ними.
273
Сармьенто подчеркивает садизм Росаса тем, что казнь происходит в местечке, название которого в переводе означает «Святые места»; здесь, неподалеку от Буэнос-Айреса, располагались казармы Росаса.
274