Доррего никого не устраивал — унитарии его презирали, каудильо относились к нему с безразличием; наконец, он мешал Росасу, уставшему ожидать и держаться в тени партий города, который он жаждал заполучить тотчас, без промедления. Словом, вызревала сила, которая не была, да и не могла быть федералистской в точном значении этого слова — то, что бурлило в недрах общества, начиная с Артигаса и кончая Факундо, было третьей социальной силой, полной мощи, сгорающей от нетерпения показать себя без прикрас и схватиться с городом и европейской цивилизацией. Если бы Доррего не был убит, разве оттого облик Факундо стал бы иным? Или разве Росас перестал бы быть олицетворением пампы — ведь, не зная устали, с 1820 года он трудился над этим своим обликом? Или разве от этого остановилось дело, начатое Артигасом и уже ставшее кровью и плотью Республики? Нет! Лавалье лишь нанес удар мечом по гордиеву узлу, который увязывал воедино все аргентинское общество. Пустив кровь, он хотел предотвратить медленное умирание от истребительного рака, но на деле лишь запалил фитиль, и бомба, уже давно изготовленная руками унитариев, взорвалась.
С той минуты робким ничего не оставалось, как заткнуть уши и закрыть глаза. Остальные бросаются к оружию, и вот уже конский топот заставляет содрогаться землю, и пушки разевают черные пасти у городских застав.
Здесь я вынужден покинуть Буэнос-Айрес и отправиться в глубины провинций. Попутно должен сообщить, что в тот момент Лопес, побежденный в нескольких сражениях, напрасно добивается установления приемлемого для всех мира; Росас серьезно подумывает уехать в Бразилию[283], Лавалье отклоняет любые соглашения, но потом вынужден отступить. В действиях Лавалье весь унитарий как на ладони: презрение к гаучо и вера в триумф города. Я уже говорил: монтонера всегда слаба на поле боя, но это страшный враг во время продолжительных военных действий. Если бы Лавалье принял другую линию поведения и сохранил порт для города, что произошло бы тогда? Пришло бы тогда к власти кровавое правительство — порождение пампы?
Факундо чувствует себя в своей стихии. Надвигаются события, по всем направлениям несутся часки, замкнутые феодальные владения сплачиваются в военный союз; все ставится в зависимость от приближающихся военных действий; и незачем отправляться к берегам Ла-Платы на поиски хорошего поля боя — генерал Пас во главе восьмисот ветеранов прибывает в Кордову, громит Бустоса и захватывает город, находящийся в нескольких шагах от Лос-Льяноса, оттуда совершает набеги на Кордову монголера, своими кличами нарушающая покой соседних вершин.
Факундо вынужден ускорить приготовления, он сгорает от желания схватиться с одноруким генералом, который не может метать пику и рубиться саблей. Он одержал победу над Ламадридом, разве может противостоять ему Пас? Из Мендосы на соединение с ним спешит дон Феликс Альдао с вспомогательным отрядом — его солдаты одеты в багрово-алую форму и дисциплинированны. Хотя не подоспели еще силы из Сан-Хуана в количестве семисот человек, Факундо направляется в Кордову во главе четырехтысячного войска, рвущегося помериться силами с кирасирами 2-го полка и с надменными пехотными офицерами.
Сражение при Табладе настолько хорошо известно, что его подробности никого уже не интересуют. В «Журнале Обоих Миров»[284] оно описано блестяще, но остается все-таки кое-что достойное внимания. Факундо нападает на город всем своим войском, но в течение целого дня и последующей ночи все атаки отбиваются сотней молодых людей — служащими городских торговых заведений, тридцатью ремесленниками- артиллеристами, восемнадцатью отставными солдатами и шестью больными кирасирами, укрывшимися за наскоро вырытыми рвами. В их распоряжении всего четыре артиллерийских орудия. И лишь когда Факундо угрожает поджечь прекрасный город, он добивается сдачи позиций — единственного, что еще им не захвачено. Узнав о приближении Паса, он оставляет пехоту и артиллерию, считая их лишь обузойг и движется ему навстречу с конницей, втрое превышающей, однако, силы противника. Тяжко было сражение, вновь и вновь атаковала конница, но все напрасно!
Масса всадников накатывается на восемьсот ветеранов, но вынуждена всякий раз отступать, она вновь бросается вперед и вновь опрокинута. И пусть смертоносная пика Кироги опустошает тыл отряда ветеранов — пушки и меч Итусаинго[285] косят ряды наступающих. Все безрезультатно! Впустую мечутся кони перед штыками и дулами орудий — все впустую! Словно волны разбушевавшегося моря напрасно бьются о неподвижные суровые скалы; порой они, кажется, погребены пенящимся вихрем, но минуту спустя их черные неподвижные контуры появляются вновь, смеясь над разбушевавшейся стихией. Из четырехсот бойцов вспомогательного отряда Факундо остается лишь шестьдесят; из шестисот багрово-алых выходит живыми лишь треть, остальные безымянные отряды разбиты и превращены в беспорядочную толпу, разбегающуюся по равнине. Факундо мчится в город, и на рассвете следующего дня, разъяренный, словно тигр, является с пушками и пехотой, но все кончается быстро, и полторы тысячи трупов свидетельствуют о ярости побежденных и твердости победителей.
283
Эти сведения сообщил мне дон Доминго де Оро, находившийся тогда при Лопесе, крестный Росаса, который к тому времени совершенно о нем забыл. (
284
Парижский журнал «Revue des Deux mondes». В 1832 г. поместил статью Теодора Лакорде о сражении 1829 г. при Табладе, в котором X. М. Пас разгромил X. Ф. Кирогу. В этом же журнале в сентябре 1846 г. был напечатан первый зарубежный отклик на «Факундо».
285
Имеется в виду сражение при Итусаинго в 1827 г., в котором аргентинские войска разгромили бразильскую армию.